Читать книгу - "Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья"

художник, по словам Куросавы, это тот, кто никогда не отводит взгляда. Опыт показал, что пытаться заглушить историю – все равно что пытаться остановить поток воды рукой. Воланд, воплощение дьявола в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», говорит: «Рукописи не горят».

Мне нужен адвокат и стенографист

Хорошим примером того, что литературные произведения не горят, может служить книга о супружеской измене в маленькой французской деревушке середины XIX века. Главную героиню этой книги зовут Эмма Бовари. Проблема заключалась не в том, что Эмма была прелюбодейкой, эта тема уже фигурировала во многих более ранних романах; проблема состояла в том, что автор, Гюстав Флобер, нигде в книге не упоминал, что героиня виновна и заслуживает наказания.

Госпожа Бовари Флобера была женщиной, способной думать и принимать решения самостоятельно, и многим было трудно с этим смириться. В книге свекровь Эммы говорит своему сыну Шарлю, что корень проблем Эммы кроется в романах: «Знаешь, как бы надо поступить с такой женой? Приучить ее заниматься делом», – напористо советует она. «Она все-таки занимается», – отвечает Шарль. «Занимается! А чем? Романы читает, вредные книги… Проку от этого не жди, бедный мой мальчик!»[64] – восклицает мать. На следующий день мать Шарля отправляется в книжную лавку с целью добиться, чтобы Эмме перестали продавать книги. Цензоры Наполеона III, убежденные в необходимости следить за нравственностью, взялись за госпожу Бовари – прелюбодейку, которая читает!

Но реакционеры просчитались. Это произведение, первое творение молодого Флобера, публиковалось по частям в газете и было принято довольно холодно. Флобер воспринял судебный процесс как возможность громко заявить о себе. Первым делом он обратился к услугам престижного адвоката, а потом нанял стенографиста. Писатель хотел иметь полную стенограмму заседаний; позже он включит ее в предисловие к новым изданиям «Госпожи Бовари»[65].

Он выиграл дело, и, хотя получил упрек от судьи, который считал, что литература должна украшать жизнь и улучшать нравы, процесс принес роману всемирную известность. Флобер сказал: «Все читали мою “Бовари”, или читают, или хотят прочитать; если эта книга плоха, суд поможет сделать ее лучше; если этой книге суждено остаться в истории, этот суд станет моим пьедесталом».

Когда почти сто лет спустя Винсент Миннелли адаптировал роман для кино, он начал именно с судебного процесса. Первым появляется прокурор, вторым – сам Флобер в исполнении Джеймса Мейсона. На самом деле Флобер никогда не давал показаний в суде, но в фильме он под бурные аплодисменты присутствующих заявляет: большинство женщин хотели бы быть такими же прелюбодейками, как его Бовари. А если они не такие, говорит он, то дело не в добродетельности, а в недостатке решимости. В каком-то смысле Флобер в исполнении Мейсона заявляет: литература говорит о том, о чем нельзя говорить. Истории опережают общество.

Я предоставлю мальчика и синильную кислоту

Когда Маргарита Рэдклифф Холл опубликовала «Колодец одиночества» (The Well of Loneliness), один критик сказал, что скорее даст здоровому мальчику синильную кислоту, чем этот роман. «Яд убивает тело, – сказал он, – а нравственный яд – душу».

Олдос Хаксли остроумно ответил: «Я готов предоставить этому критику здорового мальчика, пузырек синильной кислоты и экземпляр “Колодца одиночества”. А если он сдержит свое обещание, то после его казни я закажу красивую мраморную доску в память о нем». «К сожалению, – добавил Хаксли, – он отклонил мое предложение».

Почему этот критик решил, что лучше дать ребенку яд, чем экземпляр «Колодца одиночества»? Потому что это был роман о лесбийских отношениях. Точнее, о транссексуальности. Рэдклифф Холл своей опубликованной в 1928 г. книгой предвосхитила дебаты на эту тему на целое столетие.

Роман во многом автобиографичен. Британское общество предполагало, что его автор – лесбиянка из богатой семьи. Но на самом деле все было иначе: сама Маргарита называла себя мужчиной, запертым в женском теле. Она одевалась как мужчина, носила галстук и монокль и стриглась каждые две недели. Когда «Колодец одиночества» был опубликован, Рэдклиф было сорок восемь лет и она уже десять лет жила с женщиной. Маргарита описала свой жизненный опыт в романе, но не стала включать в него сексуально окрашенные эпизоды.

Британское общество не могло смириться с происходящим, и против книги было возбуждено судебное дело. И снова, как и в случае с «Госпожой Бовари», проблема заключалась не в лесбиянстве или транссексуальности, а в том, что отклонение от нормы должно быть наказано. Но, в отличие от романа Флобера, «Колодец одиночества» не отличался особой литературной ценностью. Вирджиния Вулф утверждала: Рэдклифф Холл могла бы в свою защиту сослаться на то, что книга получилась невероятно скучной. «Книга настолько бездарна, что в ней может скрываться любая непристойность, – сказала Вулф, – ведь ее все равно невозможно читать».

Рэдклифф Холл проиграла суд, хотя на самом деле он был проигран с самого начала. На первом же заседании судья объявил: основная задача процесса – установить, есть в книге противоестественные практики или нет; сразу же вслед за этим он определил лесбийские практики как противоестественные, так что оспорить его рассуждения было невозможно. Единственным свидетелем, которому суд разрешил выступить, был инспектор, изъявший книгу. Он заявил, что счел ее непристойной.

Роман «Колодец одиночества» был уничтожен и запрещен в Англии на двадцать лет. Сегодня этот роман является вехой в лесбийской литературе, но, как ни парадоксально, он, за исключением тематики, крайне женоненавистнический и консервативный. Женщины в нем изображены как находящиеся на вторых ролях спутницы великолепных мужчин. Рэдклифф Холл не выступала в поддержку какого-либо движения и права гомосексуалов ее не волновали; по сути, она просто боролась за саму себя.

Ее роман можно считать противоположностью «Манифесту» (Manifiesto) чилийца Педро Лемебеля из книги «Безумное желание» (Loco afán). В трогательных заключительных строках Лемебель заявляет, что ведет борьбу не ради себя, а ради тех, кому еще только предстоит родиться: «И это не ради меня / Я уже стар / А ваша утопия для будущих поколений / Так много детей родится / Со сломанным крылом / И я хочу, чтобы они летали, компаньеро / Пусть ваша революция / Подарит им кусочек красного неба / Чтобы они могли летать».

Истории формируют нас, спасают нас, и, если они смелые и честные, благодаря им другие смогут летать.

Четвертый визит к отцу

Дома у меня нет снимков семьи; в мобильном телефоне я не храню ни одной фотографии отца. У меня есть только его фото, когда он приезжал ко мне в Сантьяго, – я тогда учился на первом курсе в университете. На снимке он выглядит