Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

торговцев. Порой они могут быть порождением производственных картелей или синдикатов иного рода, особенно в сфере естественных ресурсов, что имело место в России в 1914 году. За возникновением других могут стоять всего лишь местные интересы или даже личные и родственные отношения, вытесняющие «объективные» и «рациональные» практики конкурентного рыночного обмена. В том и в другом случае роль «регулятора спроса», как выразился Гатрелл, играло государство[171].

По мнению историка и социолога Теодора Шанина, российские проблемы, связанные с частичной коммерциализацией экономики, отразились, в частности, в конфликте между производством для рынка и производством с целью обеспечить потребности общины, то есть в нежелании крестьянских домохозяйств отказываться от личных и взаимных связей в пользу более обезличенных и не столь контролируемых рыночных отношений. Производство, особенно в селах, удаленных от железных дорог и судоходных рек, по-прежнему сдерживалось коллективной ответственностью, перераспределительными практиками и отсутствием усвоенного представления о земле как о частной собственности. Это не означало, что сельские общины всегда выступали против инноваций и что русские крестьяне не были производителями, работающими в своих интересах. Тем не менее переориентация производства на коммерческий рынок, исходящая из прогнозов относительно будущего спроса, нуждалась в обращении к совершенно иным социальным и культурным ценностям, нежели те, что структурировали производство, призванное удовлетворить потребности домохозяйства и общины[172]. Производство для коммерческого рынка с присущей ему неопределенностью означало утрату относительной защищенности, свойственной более личным и знакомым видам обмена. Кроме того, существовало и то, что современный российский историк О. С. Поршнева описывает как защищенность общинного образа жизни с характерными для него совместной ответственностью и благополучием и совместными же лишениями[173].

До 1914 года это на свой лад понимали в бытность председателями Совета министров и П. А. Столыпин, и С. Ю. Витте: Столыпин пытался в лоб атаковать российскую культуру натурального сельского хозяйства, в то время как Витте выражал обеспокоенность общей недоразвитостью российской промышленности и коммерческой экономики. Кроме того, оба не забывали о давней истории социальной и культурной маргинализации коммерческой активности в Российской империи, а также о непосредственной роли государства в некоторых сферах промышленного производства, транспорта и банковского дела. Государство, больше заинтересованное в получении необходимых ему материалов, нежели в развитии конкурентных рынков и коммерческой культуры, издавна потворствовало формальным монополиям и монополистическим практикам в металлургии и металлообработке, нефтяной, текстильной и прочих отраслях, а в некоторых случаях и непосредственно поощряло их. Например, если говорить о металлургической и металлообрабатывающей отрасли, имевшей такое большое значение для военного производства, двенадцать ведущих петроградских производителей основали свой производственный синдикат еще в 1902 году и в дальнейшем вели агрессивную борьбу с фирмами, не вошедшими в него. К 1911 году этот синдикат (носивший официальное название Общество для продажи изделий русских металлургических предприятий, или Продамет) контролировал 90 % рынка листового железа, 96 % рынка строительной стали и 74 % всего производства чугуна[174]. Витте выступал за устранение этих препятствий с тем, чтобы Россия могла развиваться как мировая экономическая держава.

В то же время накануне войны Петроград, Москва, Нижний Новгород, Одесса и несколько других городов империи, а также окружавшие их регионы явно отличались очень высоким уровнем коммерческой активности, в некоторых секторах сопоставимым с аналогичным уровнем в Западной Европе в целом и в Германии в частности. Крупные металлообрабатывающие и электротехнические предприятия, вполне интегрированные в европейские деловые сети, в некоторой степени уравновешивали монополистические практики синдикатов. Наряду с ними в стране существовали сотни мелких предприятий, работавших в относительной изоляции от основных магистралей коммерческого развития, причем их работники сохраняли тесные связи с родными селами. Более половины российской несельскохозяйственной рабочей силы в 1914 году было занято в качестве кустарей или рабочих в мастерских, имевших не более пятнадцати работников. На их долю приходилось до 34 % российского промышленного производства[175].

Кроме того, силы коммерческого рынка диктовали поведение и ожидания не только в коммерциализированных сообществах, но и в некоторых сельских регионах, особенно в Поволжье и на юге Украины, где благодаря реформам Столыпина многие крестьяне выделились из традиционных общин. Не исключено, что здесь процессы модернизации наиболее сильно сказывались на крестьянских общинах, усиливая враждебность к крупным помещикам, которые могли заниматься производством на экспорт благодаря тому, что крестьянство с его низким уровнем жизни служило источником дешевого наемного труда. Тем не менее накануне войны им не удалось существенно повысить ни урожайность важнейших продовольственных культур, ни производство таких коммерческих культур, как лен и хлопок. К 1914 году из традиционных сельских общин, став частными землевладельцами, выделилось лишь около четверти всех сельских домохозяйств. Остальные продолжали жить и трудиться в сильно отличавшихся друг от друга, но по-прежнему значительно локализованных крестьянских общинах, в которых границы мира в социальном и культурном плане по-прежнему в целом совпадали не только с границами самой общины, но и с представлениями о социальной стабильности[176].

Во многих сельских регионах в 1914 году процветало и предпринимательство, особенно связанное с кустарными промыслами. Множество скупщиков хлеба, мелких торговцев, полицейских, сборщиков налогов и мелких чиновников коллективно выстраивали социальные связи между очень разными (и имевшими сильные внутренние различия) сельским и городским мирами России, а также с государством. Можно сказать, что русские провинциальные города и торговые центры представляли собой то, что специалист по экономической антропологии Дж. Уильям Скиннер называл «ключевыми местами» («central places») взаимодействия между сильно коммерциализированным окружением таких городов, как Москва и Петроград, и намного менее коммерциализированной политической экономией общины. Спрос на промышленные товары ограничивался бедностью и традициями самодостаточного хозяйствования. Наряду с товарным производством и хлебным рынком, выросшими за предвоенные годы, возросли и объемы продовольствия, удерживаемые деревней для собственного потребления, что свидетельствует об известном сопротивлении коммерциализации. Крестьянские максимы гласят: «Когда деньги говорят, тогда правда молчит» и «Через золото слезы льются»[177].

В начале 1914 года доход на душу населения в России, согласно наиболее надежным оценкам, по-прежнему лишь немного превышал 100 руб., составляя примерно треть от германского и менее одной шестой от подушного дохода в США[178]. По сути, «частичная коммерциализация» породила в воюющей России «проблему рынка»: как распределить дефицитные товары и ресурсы, чтобы обеспечить элементарные потребности российской деревни и города, в то же время удовлетворяя запросы все более ненасытной армии[179].

Экономическая мобилизация: линии разлома

Период с июля 1914 по весну 1915 года стал временем определенных социальных и экономических неурядиц почти по всей стране. Впрочем, достаточно быстро потребности войны начали оказывать укрепляющий эффект на ряд отраслей и предприятий. К лету 1915 года, когда в интересах военной промышленности были мобилизованы дополнительные ресурсы и, наконец, сложилась разумная система отсрочек и освобождений от армейской службы для квалифицированных рабочих, начал разворачиваться сложный процесс сегрегации в промышленности, в ходе которого те предприятия, которым