Читать книгу - "Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев"

У которых названия нет…

Он всегда напоминал мне бумажный кораблик – этот прекрасный и так задорно улыбающийся Эдуард Хиль. Ленинградец с весёлыми, просто-таки смеющимися глазами. Сколько жизни тому бумажному кораблику? Сколько той жизни любому из нас? А ведь поди ж ты – поём и скачем всем горестям назло.

Странные мы существа – люди.

Если, конечно, остаёмся людьми.

И детьми – до старости.

Его вокализ «Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой», написанный Аркадием Островским в 1965-м – он про все шестидесятые.

Про космос у нас над головой.

Про Победу неслыханной ценой и возможность просто жить.

Про радость.

Знаете, в детстве бывает такая радость, ни от чего. От ветерка, от божьей коровки, что щекотно ползёт-карабкается по руке и вот-вот полетит на небо – и будет всем хлеб, и чёрный и белый, и даже не горелый.

У взрослых такая радость тоже бывает – после потрясений страшных. А если без них? А если просто – от глотка воздуха?

Он и серьёзные песни пел, это конечно.

И они получались настоящими.

Как-то умел он обходиться без пафоса.

И была у него интересная привычка: на концертах Хиль чередовал песни смешные, простецкие – с песнями военными, патриотическими.

И не случалось ни у кого когнитивного диссонанса – наверно, понятия такого не знали, вот и не…

Тысячу раз повторю одно и то же – настоящесть.

Только она одна определяет певца.

Или тебе верят, или… Или же – тебя терпят.

На сцене, в телевизоре и в радио на стене.

Хиля не терпели, его любили – за любовь к жизни, а ведь он всякого повидал. Детство военное, эвакуация, детдом, болезни. Впрочем, кто тогда не повидал?

Была с ним одна смешная и даже глупая история – про песню «Как хорошо быть генералом». Он её исполнил на концерте в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского.

Генералы в зале на Хиля обиделись.

И сняли Хиля с эфиров.

Помог Гагарин – поехал к кому надо и объяснил: «Песня эта не про наших генералов – про итальянских. Там же так и сказано: синьоры. Шуточная это песня, товарищи».

Товарищи поняли.

Хиль вышел в эфир.

С Гагариным они сдружились, и тогда Хиль спел знаменитейшую песню Пахмутовой на стихи Добронравова «Обнимая небо».

Если б ты знала, если б ты знала,

Как тоскуют руки по штурвалу…

Лишь одна у лётчика мечта – высота, высота…

Знаете, я его и по сей день просто обожаю: мелькнёт в Сети, так сразу и слушаю. Его появление вызывает прилив пузырьков счастья в крови и ощущение воздушной невесомости в теле.

Как здорово, что вся эта внезапная и новая популярность того самого вокализа накрыла его волной мировой известности года за полтора до ухода, в 2010-м – будто бы сказав: «Всё ты, парень, делал в жизни верно. Там продолжишь: радовать людей и есть лучшая из профессий!»

Он и продолжает – хороший человек, ленинградец Эдуард Хиль.

Дайте музыку, скорее музыку,

Скорее музыку, музыку, —

Всё кувырком!

Туфли узкие, скинь туфли узкие,

Скинь туфли узкие —

И босиком!

Желаю вам..

Одиннадцатилетний паренёк, вихрастый, голосистый не по годам, жарит на баяне, поёт «Вдоль по улице метелица метёт», да так, что и совсем уж немощные приплясывать пытаются. «Давай, Юрка, давай!» – кричат госпитальные бойцы. И он даёт, а тюменская метель метёт всё пуще – жестоко, пощады не зная. И холод такой – каждое полено на учёте. Но Юрка пришёл не с пустыми руками. Баян – это само собой, это от дяди Вити, папиного брата, священный подарок. А ещё – в узелке на полу чуть конфет, пяток картофелин, полбуханки хлеба. Рядом с узелком здоровенное полено берёзовое, суковатое – самое то для жаркого огня. Всё это Юрка заработал двумя вчерашними концертами художественной самодеятельности, чтобы в госпиталь не с пустыми руками.

На дворе год 1941-й.

Год 1942-й.

Гуляев вспоминал:

Что ж было делать? Всё решали подручными средствами. Девчонки писали объявления про концерт художественной самодеятельности нашей школы и что вход платный – любая еда и дрова. Так и набирали гостинцы бойцам. В субботу перед жителями всех окрестных домов голосим. Песни, частушки, запевки. В воскресенье в госпиталь. Я там такого насмотрелся… На всю жизнь запомнил. Ладно, когда руки или ноги нет… Бывало и похуже: ни рук, ни ног… И вот собираешься с силами, чтоб никаких там… И поёшь. И русские народные, и военные. Школа жизни. Раньше странным казалось выражение. А вот в войну понял…

На другом конце географии и одной шестой суши, в Сталинграде, выступает перед бойцами хрупкая маленькая девчонка. Из-за аккордеона её, считай, и не видно. Саша. Александра Пахмутова. Саша Пахмутова идёт в госпиталь и играет на аккордеоне.

День через день, после школы и помощи по дому – а какие там дома в освобождённом, удержанном Сталинграде…

Весна. Лето.

Год 1943-й.

Жизнь сведёт их – и не случайно. Ровесники – Гуляев 1930 года рождения, Пахмутова – 1929-го. Ровесники не только по возрасту, но по судьбе и по крепости духа. Они притянутся, словно магнитом. Песни Пахмутовой и стихи Добронравова будут Гуляевым вознесены до патетики гимнов, до того, что останавливает дыхание в груди, заставляя сквозь время ощутить сопричастность невозможному, но однажды свершившемуся.

Это Юрий Гуляев исполнил вокальный цикл «Созвездие Гагарина» и это его, Юрки-баяниста голос, прорвавшийся через завесу времени из огненных лет военных, звучит в нашем сердце…

Знаете, каким он парнем был,

Нет, не «был», ведь смерть он победил.

Слышишь дальний гром, видишь, это он

Вновь идёт на космодром.

Говорит – поехали, и живой звездой

Словно вдоль по Питерской, Питерской…

Ничто не далось Гуляеву в жизни легко. И трудный консерваторский путь его – лучшее тому подтверждение. Он поступил на вечернее отделение, а после, переведясь на дневное, чуть не вылетел с него: Гуляева ошибочно трактовали как тенора, а был он лирическим баритоном непомерной глубины. Где же не ошибаются?

Вот он в Колонном зале Дома Союзов раскатывает под сводами «Русское поле». И зал замирает. Каждый в зале становится сопричастен и невыразимой нашей извечной тоске, и вековечному стремлению нашему обжиться, укорениться в необъятном доме нашем, именуемом Родиной. Отечеством. Отчизной.

Поле, русское поле…

Пусть