Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Глава 46. Кромка равнины

К полудню — если у этого проклятого места вообще был полдень — стекло под ногами раскалилось так, что жар пробивал подмётки и вколачивался прямо в кости.

Славное местечко. Тёплое. Главное, чтоб подошвы к нему не прикипели.

Зарницы над дальней грядой теперь били часто, почти без передышки. Злые, фиолетовые плети кромсали низкое небо, и равнина жадно глотала их бледный свет, копила в чёрной глубине, а потом отдавала обратно — удушливым, давящим маревом. Воздух над стеклом плыл и дрожал. Язык во рту давно распух и превратился в чужой кусок жёсткого войлока. Каждый вдох царапал глотку, будто я хлебал горячий песок из пустошей. Мы тащились к сфинксу уже больше половины дня, а он не стал ни на локоть ближе. Всё так же сидел на горизонте громадной каменной глыбой. Недосягаемый. Тяжёлый. Ждущий.

Зато вода в бурдюке за спиной Сандры плескалась всё тише. Всё глуше.

Отличная дорога. Просто блестящая. Идёшь по раскалённой сковороде к каменному истукану, которому спешить некуда. А сам околеешь от жажды раньше, чем дойдёшь до его лап.

— Привал, — хрипло выплюнул я.

Ариана как раз споткнулась в третий раз. На ровном месте. Ноги у неё подогнулись, и она едва не рухнула коленями на стекло. Я успел подхватить её под локоть, дёрнул на себя. Кожа у неё под тонкой тканью горела.

— Пересидим жар, — добавил я, глядя на её бескровные, потрескавшиеся губы. — Дальше пойдём, когда эти проклятые зарницы утихнут.

Только прятаться было негде. Ни холма, ни валуна, ни рытвины — голая гладь до самого горизонта. Тень на этой равнине отбрасывало только одно.

Мёртвые.

Вмороженные в стекло фигуры торчали из него, как мухи в густом янтаре. Там, где солнца отродясь не бывало, их непрозрачные тела всё же клали на раскалённую поверхность узкие, косые тени от света зарниц. Я подвёл своих к самому крупному остову. Здоровенный мужик в остатках кожаного панциря, с занесённой над головой тяжёлой секирой, застыл в вечном замахе. Его широкая спина давала клок тени шага в три длиной. Мы забились в неё втроём, впритирку, как слепые котята под мёртвую кошку.

— Уютно, — просипела Ариана. Она привалилась к моему боку, и её мелко колотило под тонкой тканью. — Под мертвецом прячемся.

— Зато не жарко. — Я стянул бурдюк с плеча Сандры, зубами вытащил деревянную пробку. — Два глотка. Не больше.

Она не спорила. Раньше бы огрызнулась, посмотрела бы поверх головы. А теперь просто вцепилась обеими руками в бурдюк и пила, отмеряя губами ровно два глотка. Вода уходила. Восемнадцать глотков на троих. На пекле, где до цели ещё полдня ходу, а за целью — каменная тварь, которую надо как-то пройти. Я сжал зубы.

Сандра сидела с краю куцей тени, повернув лицо к сфинксу. Она не смотрела. Она слушала. Всё время, пока мы тащились по равнине, она вела его слухом, ловила в мёртвом воздухе то, чего я уловить не мог, и лоб её собирался в глубокую морщину.

— Он не спит, — сказала она вдруг. — Я думала, спит. Камень же. А он звенит. Как натянутая струна. Ждёт.

— Чего?

— Не знаю. — Она помолчала. Сухие пальцы мелко перебирали край куртки. — Но он не про нас троих ждёт, Марк. Он вообще… огромный. Как будто ждёт что-то, что точно должно случиться. И знает, что оно придёт.

Я поглядел на далёкую каменную голову. Она смотрела на нас. Не отвернулась ни на палец с тех пор, как мы вышли на стекло. От этого ровного, бесконечного терпения по хребту пополз липкий холод. Обычную тварь из плоти и крови можно перехитрить. Можно загнать в ловушку, обойти или ударить первым, пока она не чухнулась. А как ударить того, у кого в запасе целая вечность, а у тебя — жалкие восемнадцать глотков воды?

Никак. Только терпением.

Всё то, чего я никогда не умел.

— Значит, придётся научиться, — ровно сказала Сандра.

Она всегда так делала. Отвечала на то, чего я не говорил вслух. Слепая, а видела насквозь.

— Чему?

— Ждать. — Она повернула ко мне лицо. Глаза под бельмами оставались спокойными. — Ты, Марк, всю дорогу лез первым. Глаза, клинок, драка, тьма — всё ты. А здесь твоё не сработает. Здесь кто рвётся вперёд, того и заносит под стекло. Значит, по равнине поведу я.

— Ты?

— Я. — Она повела плечом. Без вызова, буднично. — Слепые так и ходят по жизни, ты не знал? Нащупал ногой пустоту — шагнул. Прислушался — ещё шагнул. Не бежим и не стоим. Пока вы, зрячие, несётесь сломя голову да лбами в стены бьётесь, мы потихоньку доходим. Терпение — оно слепое, Марк. Мне тут привычнее.

Я открыл было рот. Привычка держать своих за спиной, самому первым соваться под удар, встала поперёк горла жёстким колом. Я поглядел на неё — прямую, сухую, спокойную посреди этого раскалённого ада — и прикусил язык. Впереди по этой равнине надо было пускать самого терпеливого. И это точно был не я.

* * *

Я всё-таки не утерпел.

В том и была моя беда — я сроду не мог сидеть на месте, когда впереди маячила неизвестная дрянь. Пока девочки дремали в куцей тени секирщика, я тихо поднялся. Стекло под сапогами отозвалось глухим, режущим скрипом. Я пошёл вперёд один. Медленно, как велела Сандра. Нащупал твёрдое, шагнул, прислушался. Хотел разглядеть вблизи, что там, у подножия этой глыбы. И есть ли за ней тот самый проход к молниям, ради которого мы глотали стеклянную пыль.

Чем ближе я подходил, тем гуще становилось кладбище.

Там, на кромке, откуда мы пришли, вмороженные попадались редко, вразброс. Здесь они лежали пластами. Слоями. Друг на друге — целые толпы людей, залитых стеклом по самую макушку. Ходоки в лохмотьях, воины в ржавых панцирях, оборванцы, дети. Сотни. Тысячи. Всё поле до самого подножия сфинкса было вымощено теми, кто дошёл до этого проклятого места за долгие века — и не сделал следующего шага.

Я ступал по их запрокинутым лицам. Видел сквозь мутное стекло их открытые рты. Их застывшие в вечном ужасе глаза. Старался не смотреть вниз, но взгляд сам цеплялся за перекошенные скулы, за скрюченные пальцы, царапающие невидимую преграду. Кто-то лежал, вцепившись в горло соседа. Кто-то закрывал голову руками, будто от падающего неба. Женщина с длинными волосами, разметавшимися во льду. Мужчина в проржавевшей кольчуге, сжимающий обломок копья. И все они спешили. Все они застыли в шаге, в прыжке, в слепом бегстве.

Сам