Читать книгу - "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов"

звук, который у любого другого существа означал бы приступ, а у бухгалтера — высшую степень нравственного страдания.

— Там были расчёты, — прошептал он.

— Я помню, — сказал я.

— Там был расход крепежа.

— Я знаю.

— Там была новая таблица распределения материалов!

— Фиска.

— И поля! Я разлиновал поля!

— У тебя есть копия?

Гоблин замер.

Медленно моргнул.

Потом так же медленно полез под книгу, вынул второй сложенный лист и прижал его к груди.

— Конечно есть, — произнёс он почти с обидой. — Я же не сумасшедший.

Я прикрыл глаза.

— Прекрасно.

— А третья копия у меня в комнате.

— Я начинаю думать, что именно ты удерживаешь это хозяйство от окончательного падения.

— Это было бы слишком дорого, — сказал Фиска и спрятал запасной план подальше от Кранка.

Дракончик, не вполне понимая масштаб совершённого, всё ещё сидел рядом с обгоревшими краями бумаги и выглядел довольным.

— Теперь выглядит драматичнее, — заметил он.

— Ещё раз так поможешь, и я назначу тебя ответственным за перенос воды, — предупредил я.

Он помрачнел.

— Это унизительная угроза.

Несмотря ни на что, настроение у всех оставалось странно приподнятым. Слишком много времени в этом месте всё только ломалось. Когда хоть что-то начинает работать, даже пожар, если он случился вчера, кажется уже не концом света, а просто частью службы.

Мы вышли к главному входу, чтобы проверить тягу воздуха и посмотреть, как изменилась площадка после расчистки.

На мгновение всё действительно выглядело почти обнадёживающе.

Сквозняк шёл ровнее. У входа не валялись груды старого мусора. Факелы у арки горели устойчиво. Даже вывеска, хоть и повреждённая, перестала казаться надгробием для собственного названия. Подземелье впервые за много лет не просто существовало. Оно начинало работать.

Именно в этот миг сверху раздался треск.

Тот особый, сухой, очень ясный треск, который никогда не сулит ничего хорошего и который любой, кто служил в осадах, учится узнавать раньше собственного имени.

Я поднял голову.

Камень над аркой дрогнул.

Одна из временных стоек, поставленных утром, накренилась чуть в сторону с тем почти вежливым движением, какое делает человек перед тем, как потерять сознание. Потом вверху что-то осыпалось — сначала песок, затем мелкая крошка, а потом вся левая часть облицовки входа вдруг вздохнула, подумала и поехала вниз.

— Назад! — рявкнул я.

Все отскочили.

Бранн схватил Мара за плечо и дёрнул в сторону. Фиска пригнулся, прижимая к себе книги с той героической самоотверженностью, на которую бухгалтеры способны только ради документов. Кранк с писком подпрыгнул и взлетел ровно настолько, чтобы врезаться в собственную панику. Йорген, будучи скелетом, отступил удивительно быстро для существа без мышц.

Арка обвалилась с таким грохотом, будто всё подземелье решило разом выразить своё мнение о реформах.

Камни, пыль, обломки старых досок и куски облицовки рухнули вниз, перекрывая вход почти до половины. Облако известковой пыли ударило в лицо, заполнило двор, полезло в рот, в глаза, в уши и даже, кажется, в мысли. На несколько секунд стало невозможно ни видеть, ни говорить, только кашлять и слушать, как оседает то, что ещё минуту назад называлось главным входом.

Когда пыль начала расходиться, перед нами открылась новая картина нашего хозяйства.

Подземелье работало.

Но попасть в него снаружи теперь стало заметно труднее.

Глава 10

После обвала главного входа я спал удивительно хорошо.

Не потому, что всё шло удачно. Скорее наоборот: когда бедствие достигает определённого уровня, разум перестаёт пытаться обогнать его мыслями и просто отключается из чувства самосохранения. На войне я видел такое не раз. После длинного отступления, после ночного штурма, после переправы под дождём человек садится у колеса телеги, прислоняется к мешку с зерном и засыпает так крепко, будто мир снаружи — чья-то чужая обязанность.

Утром мир, разумеется, никуда не делся.

Главный вход всё ещё был наполовину завален. В пыли виднелись следы вчерашней спешки, обломки камня, перекошенная подпорка и Бранн, который с самого рассвета стоял перед осыпавшейся аркой с выражением человека, чьего давнего врага наконец-то удалось уличить в плохом поведении.

— Я говорил, — произнёс он, когда увидел меня.

— Что именно?

— Что ей не нравится слово «после».

Это была, к сожалению, справедливая реплика.

Мы уже успели расчистить узкий проход для работников, поставить временное ограждение и натянуть верёвку с табличкой «Осторожно. Ремонт и возможное дальнейшее разочарование». Формулировка принадлежала Добрy. Я не одобрил её официально, но и снимать не стал: она хотя бы не обещала посетителям того, чего у нас не было.

Хуже всего оказалось то, что обвал очень ясно показал предел наших возможностей. Да, мы могли подпереть арку, расчистить мусор, пустить воздух по шахтам и заставить одну ловушку работать как следует. Но при этом любое старое решение подземелья всё ещё могло в любую минуту обрушиться на голову — в буквальном смысле. А чтобы пережить повторную проверку, мало было просто латать трещины. Нужна была система. Наблюдение. Предупреждение. Время на реакцию.

И вот именно тогда выяснилось, что самые полезные сотрудники этого хозяйства — крысы.

Я давно заметил, что они ведут себя не как обычная мелкая живность. Слишком организованно. Слишком быстро. Слишком вовремя. Если в коридоре появлялся новый запах, крысы узнавали о нём раньше кухни. Если на складе кто-то открывал ящик, через десять минут хотя бы одна серая морда уже сидела поблизости и делала выводы. Если в дальней стене начинала осыпаться штукатурка, крысы исчезали оттуда за час до того, как это замечал любой работник с глазами и обязанностями.

Но по-настоящему я понял это только на третий день после обвала.

Мы с Марой и Фиской осматривали узкий боковой лаз, которым теперь временно пользовались вместо главного входа. Ход был старый, низкий, пах сыростью, корнями и той старой каменной пылью, которая въедается в одежду так прочно, будто тоже хочет числиться в штате. Нужно было решить, можно ли расширить его для будущих посетителей или хотя бы использовать как запасной путь. Я стоял на корточках у стены и слушал, как вода где-то внутри кладки медленно ищет себе дорогу, когда одна из крыс — номер четыре, если верить Фиске, хотя лично я давно подозревал, что все они куда лучше знают имена друг друга, чем мы их номера, — выскочила из щели, пискнула, замерла и стукнула передней лапой по камню.

Из глубины стены ей тут же ответили.

Не просто писком. Я