Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

себе ещё ни за что не решался понять. Сандра стояла рядом с ней, прямая и жёсткая, как палка. Её слепота здесь стоила куда больше пары самых зорких глаз. Она всё слышала. Слышала, как переменилось, стало рваным и мелким у ватаги дыхание. Как чужие, потные пальцы с мерзким скрипом сжались на деревянных древках. Как мальчишка-загонщик мелкими, шаркающими шажками попятился подальше в спасительную тень.

А вот Эрику было абсолютно плевать. Страх вообще очень плохо продаётся.

Он стоял чуть в стороне от своих людей, опустив свой тяжёлый, зазубренный тесак остриём в песок, и смотрел на меня всё тем же холодным, колючим, донельзя оценивающим взглядом бывалого барышника на скотном дворе, прикидывающего вес туши. Только теперь в этом взгляде появилось кое-что совершенно новое. Уважение. Расчётливое, ледяное, сугубо деловое уважение к внезапно обнаруженной, крайне ценной находке.

— Вот, значит, какие у тебя фокусы в рукаве припрятаны, — протянул он ровно, без единой капли дрожи в густом баритоне. — То-то я всю дорогу башку себе ломал, как ты тогда от моей своры у дома-храма живым ушёл. Никак не должен был, а ушёл. Тьма. Надо же. Какая, однако, занятная штука.

Он даже не подумал спросить, откуда она у меня. Проклятие, редкий дар, укус твари или прямая продажа души по кускам — какая ему разница? Его, как и всегда, интересовало в этой жизни только одно: сколько с этого непонятного явления можно поиметь в звонкой серебряной монете.

* * *

Воду делили в глухом, тяжёлом, гнетущем молчании.

Там, за исполинской тушей разрубленного надвое царя, в природной каменной чаше скопилась вода. Густая, отдающая застоялой сыростью, старым камнем и железом. Ради неё мы сюда и тащились через пустоши. Ради неё легли под костяные жвала. Её оказалось много. На всех с лихвой хватило, и ещё на дне осталось. Ватага, ни на секунду не спуская с меня настороженных, колючих взглядов, по очереди спускалась к чаше. Пили жадно, давясь, кашляя, проливая бесценную влагу на грязные, небритые подбородки, а потом суетливо, трясущимися руками наполняли свои раздутые, провонявшие потом кожаные фляги.

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел. Смотрел, как чужие кадыки судорожно дёргаются, глотая жизнь, как эта жизнь бесследно уходит в чужие бездонные бурдюки. И впервые за долгие недели бесконечной, высушивающей внутренности, сводящей с ума жажды мне было абсолютно плевать. Свой бурдюк я наполнил доверху ещё раньше, в те короткие секунды, пока тварь билась в агонии.

Ариана наконец напилась досыта. Сама она спуститься к чаше не могла — глубокая рана в боку угрожающе открывалась при каждом неверном движении, грозя новым кровотечением. Я сам принёс ей полную флягу, опустился на колени на жёсткое стеклянное крошево. Осторожно подвёл левую ладонь под её затылок, чувствуя пальцами слипшиеся от цементной пыли и крови волосы. Она пила долго. Захлёбывалась, заходилась в надсадном кашле, вода тонкими струйками текла по её шее, заливала воротник куртки, смешиваясь с бурой кровью. Но она всё пила и пила, не в силах оторваться от горлышка. Сандра, наконец получив свою долю, выпила её ровно, отмеренно, глоток за глотком, не проронив мимо рта ни единой капли, как делала абсолютно всё в этой расчётливой жизни.

Когда с водой было покончено, ватага, словно стая голодных муравьёв, облепила тушу поверженного царя и с энтузиазмом взялась за добычу.

Жало тащили из песка вчетвером, навалившись всем весом, с надсадным хрипом, кряхтением и отборным матом. Огромное, в полтора моих роста, костяное, изогнутое хищной, смертоносной дугой. На изломе, ровно там, где мой чёрный клинок без малейшего усилия отсёк его от хвоста, оно мокро и маслянисто отблёскивало в неверном свете. Пит перехватил его поудобнее, присвистнул от неожиданного веса, и тут же зло, сквозь зубы зашипел, инстинктивно отдёрнув руку — бритвенно-острый, идеальный край распорол ему загрубевшую ладонь до самого мяса. Острое, как скальпель, даже будучи отрубленным и мёртвым. При жизни эта страшная штука пробивала скальную породу с лёгкостью раскалённого гвоздя, проходящего сквозь воск.

Потом дружно пошли в ход ножи. С твари деловито срезали всё, что имело хоть какую-то цену на дальнем торгу, где скупщики не задают вопросов о происхождении товара. В дело шло буквально всё. Толстые пластины прочного хитина с боков — каждая размером с большое тележное колесо, готовый лёгкий панцирь для городской элитной стражи. Кривые, зазубренные когти с лап, каждый длиной мне по локоть. Мутные, фасеточные бусины глаз размером с крупный кулак, за которые помешанные на зельях знахари отваливали чистым серебром по весу.

Гимназист орудовал коротким засапожным ножом с невероятной ловкостью заправского мясника с бойни. Он сноровисто сортировал окровавленную добычу на расстеленную прямо на стеклянном песке грязную холстину и вёл строгий счёт. Вслух. Нараспев, как базарная торговка весенней зеленью.

В его ломком, срывающемся мальчишеском голосе звенел лихорадочный, больной, сводящий с ума азарт свежей крови и лёгких, быстрых денег. Тот самый проклятый азарт, что когда-то, в прошлой, полузабытой жизни, звенел и в моём собственном голосе. Когда я точно так же, до колен перемазавшись в кишках, сидел и судорожно считал вырванные окровавленные кроны над трупом убитой матки, радуясь только тому, что выжил и теперь наконец-то досыта набью пустое брюхо. Я знал этот азарт наизусть, до последней дрожащей нотки в горле. И от того, что я узнавал его сейчас в этом сопливом пацане так ясно и безошибочно, мне вдруг сделалось физически, до спазмов в желудке тошно. К горлу подступила горькая желчь.

— Крон на восемьдесят потянет, не меньше, — деловито изрёк Эрик. Он неспешно обошёл выломанное жало кругом, удовлетворённо пнув его тяжёлым кованым сапогом. В его прищуренных глазах щёлкали невидимые костяшки старых конторских счётов. — А если умудриться до людей дотащить этот непролом, без единой трещины… И на все полтораста верных крон потянет. Цельное жало царь-твари. За него толстосумы друг другу глотки голыми зубами перегрызут.

Я молчал, плотнее прислонившись спиной к прохладному камню и чувствуя, как монотонно пульсирует разорванное бедро.

— По уставу делим, — продолжил Эрик, и в его голосе снова зазвенела привычная командирская медь. Зазвенела уверенно, так, словно не было никакой тьмы и разрубленного надвое монстра. — Вода чья? Вода была моя, я точную наводку дал. Копья чьи? Копья мои. Загонщики — тоже мои, я их кормил. План — мой, от начала до конца.

Он размеренно, не торопясь, загибал узловатые пальцы, перечисляя свой вклад в общее дело так же скучно и буднично, как толстый лавочник в конце квартала подводит баланс.

— Свет, так уж