Читать книгу - "Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская"

пропуска в столовую были желтого цвета, у иждивенцев – белые. Кости, как все дополнительные выдачи, полагались только писателям. Говорилось: «писательские кости по желтому билету». Эти «писательские кости» бывали такой гордостью! Мы с Володиком вываривали их по 4–6 раз, и всё нам казалось, что бульон прекрасный. И потом приходил сверху молодой овчар Мальчик со своей милой хозяйкой Ольгой Ивановной Локтионовой и съедал эти кости окончательно.

В эти месяцы страшного голода очень немногие сохранили человеческое достоинство. Одни были раздражены и злобны до предела – эти почти все умерли. Другие плакали. Третьи подхалимствовали и подбирались поближе к пирогу, как Томашевская, которая пролезла через Кетлинскую заведовать хозяйством стационара <в «Астории»>. Но зато Кетлинской своими руками приносила наверх на подносе обеды из стационара (которая та ела сверх всех прочих, конечно), стучала в дверь тихонько и нежным голосом спрашивала: «Вера Казимиров-на, можно?» Само собой дверь тотчас открывалась. Как она была смущена, когда я раз оказалась случайной свидетельницей этой сцены!

Были люди, которые ползали на коленях перед Анной Игнатьевной и ловили ее руки, умоляя о лишней ложке каши (Березарк[125]). Томатный сок выдали нам один раз. Он был в закупоренных жестянках, и каждая жестянка была на троих. Надо было делиться, то есть откупорить банку и отмерить чашками поровну три порции. Я должна была разделить жестянку со своим бывшим профессором А. А. Смирновым[126] и чьей-то прислугой или родственницей. Я говорю ему: «Александр Александрович, давайте делиться» (жестянка была у него в руках). А он отвечает: «Нет, нет, я больше ни с кем не могу делиться». Насилу мы ему втолковали, что речь идет не о том, чтобы ему делиться с кем-то своей порцией, а о том, чтобы вообще разделить жестянку. Но это у него был минутный заскок, он всю зиму до своего отъезда оставался корректен и приличен.

Каким-то своим человеком, любимцем и блокадным бонвиваном оказался в столовой и Союзе <писателей> какой-то Тимофеев-Еропкин[127]. Никто не знал, кто он и откуда взялся. Были и прямые наглецы и негодяи, например местный «законник», юрисконсульт Союза Гуревич. С ним у меня произошел следующий инцидент. Обед кончился, вдруг Анна Игнатьевна говорит, что осталось пять лишних вторых, и если у кого есть талоны, те могут взять. У меня были талоны. Я скорей стала в очередь и стала третьей. Вдруг передо мной вырастает фигура громадного мужчины. Я ему говорю, что он тут не стоял и я его перед собой не пущу. Он что-то отругивался и вдруг говорит: «А вы кто такая? Дрянь какая-то». Я так опешила, что не нашла ни одного слова в ответ. Но все кругом слышали и все закричали: «Вы с ума сошли? Как вы смеете так выражаться?» И мне: «Лидия Леонидовна, дайте знать в президиум, этого так оставить нельзя». Но тут уже я пришла в себя и ответила, стоя рядом с ним: «Нет, друзья мои, никуда не пойду. Никто не застрахован от того, чтобы случайно не вступить в кучу, но кто же нарочно полезет второй раз!» Он это проглотил, и я свой обед получила, не пустив его перед собой. Потом этот субъект, видимо, узнал, что я за дрянь, потому что, встречаясь со мной, старался вильнуть в сторону. Это и был «законник» Гуревич. Раз я видела, как он, уходя из Союза, помахал своей артистической шляпой и произнес с соответствующим акцентом: «До свиданья этому дому!»

Но он таки нашел случай мне отомстить – через полтора года, когда я была уже в Москве. У меня на разбомбленной квартире пропал мой членский литфондовский билет. В Москве он мне понадобился – без него я лишилась огня, воды и всех благ. Приходить опять в Литфонд – длинная канитель, и я сказала секретарше, что проще послать телеграмму в Ленинград, они подтвердят, что я член Литфонда, и сообщат номер членской книжки. Они согласились и послали телеграмму на имя Нат<альи> Ив<ановны> Бутовой, которая в Ленинграде всеми этими делами ведала[128]. И вдруг приходит ответная телеграмма от Гуревича (почему от него? Он перехватил телеграмму, адресованную Бутовой?). Он не пожалел ни денег, ни слов. В ней стояло: «Слонимская Лидия Леонидовна не состоит и никогда не состояла членом Литфонда». Мне пришлось проделать заново всю процедуру вступления. К счастью, это случилось, когда мы уже немного оправились. А когда мы только что прилетели, московский Литфонд и мальчика и меня немедленно отправил в санаторий в Болшево, не спрашивая, состою ли я в членах <Литфонда>. А то Гуревич своей телеграммой мог бы причинить непоправимый вред – наши жизни оказались бы у него в руках. Этот негодяй получил орден и медаль за оборону!

Весной в Союзе <писателей> появился какой-то англичанин Уинкот, говорили – поэт[129]: этот поэт занимался специально развешиванием и выдачей московских подарков. Весной же была организована более или менее порядочная медицинская помощь, постоянное дежурство врачей и медсестры. Выдавали витамины. Врачи ходили на дом. Это были две сестры, врач по внутренним болезням Ревекка Беккер[130] (жена переводчика) и ее сестра – невропатолог. Нет, я вспомнила, что доктор Беккер ходила к Саше и к маме зимой, значит, и зимой была медицинская помощь, только не было медпункта в Союзе. Обе эти докторши были толковые и милые.

Зимой в писательской и ученой среде умерло столько народу, что я не могу всех запомнить. Эта смерть от голода была так неожиданна, страшна и нелепа, что воспринималась как смерть насильственная или как убийство. Поверить в нее было так трудно, что казалось, что это или неправда, или что-то временное. Какой-нибудь месяц назад ходили совершенно здоровые, полные сил люди – и вдруг они умирают. Умирают в страшных мучениях. Сам момент смерти уже не страшен, но предшествующий месяц угасания, психического расстройства, борьбы – ужасен. Так умерли Анна Вас<ильевна> Ганзен[131], Бор<ис> Мих<айлович> Энгельгард[132], Вас<илий> Вас<ильевич> Гиппиус[133], Франковский[134] (умерший на лестнице Энгельгарда, к которому шел в гости), сын Николая Павловича Анциферова[135] (Сашин студент по Театральному ин<ститу>ту; пошел погреться в студенческую кухню и умер у бака). Соня Шахматова, дочь знаменитого академика и жена пушкиниста и поэта Бор<иса> Ив<ановича> Коплана, умершего в это же время в тюрьме, умерла вместе с сыном[136]. Мальчик умер через несколько часов после нее, обняв труп матери. Василий Леонидович Комарович умер в писательском стационаре. Он долго держался, ходил быстрым шагом, постукивая своей