Читать книгу - "Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев"

в составе команды сорок седьмой школы. По условиям, выбранным вызванной стороной, поединок проходил без оружия…»

— Без оружия, — повторила слова диктора Лидия. — Интересно, правда?

«…напомним, что днём ранее Алекс Доу был публично объявлен личным учеником ректора Академии Вэйхолла…»

Она подняла пульт и выключила экран.

Некоторое время в кабинете было слышно только вентиляцию.

Герман взял пачку с угла стола, вытряхнул сигарету, посмотрел на неё и положил обратно. До звонка того человека он не курил вообще.

— Крампф, — сказал он наконец. — Я с ним пересекался. На северных контрактах, ещё при погонах. Он тогда уже был не мальчик, брал тварей класса С руками и хвастался этим в каждом кабаке от Блэкфена до перевала.

— Он был людоловом, Герман.

— Он был отличным людоловом. И я видел, как он ломал людей тяжелее и сильнее, — твою мать, да я это видел своими глазами. — Он побарабанил пальцами по столу. — Восемнадцатилетний пацан вынес его голыми руками за семь минут.

— За семь с половиной, — сказала Лидия. — Мне прислали протокол поединка, и пацан его нагрел. И самое любопытное — дрался мальчишка как узкоглазый демон.

Разумеется, прислали. Она пролежала в соседней комнате кучу времени и лишь несколько дней как стала ходить сама, и всё это время у неё в тумбочке был телефон, а в телефоне — половина её столичных контактов, которых Герман никогда не видел в лицо и не собирался.

— Знаешь, что я поняла, пока смотрела? — Лидия откинулась на спинку, осторожно, следя за спиной. — Кажется, я наконец понимаю, почему заказчик хотел сломать ему ядро.

— Потому что ненавидит цинланцев?

— Хватит шутить, вслушайся. Не убить, Герман. Первый приказ был не «убить». Первый приказ был «сломать ядро до совершеннолетия». Я тогда решила, что это чья-то месть родителям, что кому-то важнее оставить мальчишку живым калекой, чем закопать. — Она смотрела на потухший экран. — А теперь я думаю, что кто-то очень хорошо знал, во что этот ребёнок вырастет, если ему не помешать.

Герман молчал.

Он думал об этом сам последние две недели и каждый раз упирался в одну и ту же стену.

— Ядро сломали, — сказал он. — Ингрид отработала чисто, я видел медицинские заключения, их писали не наши люди. Рассыпалось. Восстановлению не подлежит.

— Именно.

— И вот я не понимаю главного. — Он всё-таки достал сигарету и на этот раз прикурил. — Сломанное ядро не срастается. Ни за деньги, ни за молитвы, ни за что. А этот прошёл инициацию, поднялся на D с плюсом и через четыре месяца убил в круге охотника С-ранга. Как?

— Не знаю, — сказала Лидия. — И это меня тревожит больше всего остального.

Она сказала это ровно, без нажима, и Герман по проведённым вместе годам знал, что означает эта ровность. Лидия Вейн была астральщиком-ищейкой: она чувствовала людей за полкилометра и за эти годы ни разу не ошиблась в человеке. Когда она говорила «не знаю» вот таким голосом, это означало не пробел в сведениях. Это означало, что чутьё показывает ей нечто, чему у неё нет названия.

— Ты его видела вблизи? — спросил он.

— Только один раз, когда Ингрид его сломала. — Она помолчала. — Тогда он мне показался обычным. Тощий мальчишка со сломанным ядром, злой и умный. Я его бы отработала за пару ударов и забыла.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю на фотографию с трибуны и не могу отделаться от ощущения, что там на снимке взрослый мужик в чужом теле. Мне это не нравится, от него веет неприятностями.

Герман затянулся и посмотрел на неё сквозь дым.

За восемь лет она сказала подобное дважды. Первый раз — про человека, который через месяц вырезал половину северного профсоюза одним ножом, и лишь вмешательство Серого Совета остановило бойню. Второй раз — про Штайнера, ещё когда тот был просто скучным денежным мешком со связями.

— Ладно, — сказал Герман. — Тогда решаем следующим образом.

Он придавил окурок в пепельнице и сел прямее.

— Я скидываю этот заказ.

Лидия подняла бровь.

— Слушай меня. — Он загнул палец. — Первое. Аванс не тронут. Сто тысяч лежат в том же конверте, в котором пришли, я к ним не притронулся с самого начала, потому что мне с первого дня не нравилось, как пахнет от этих денег. Значит, вернуть можно хоть завтра.

— Условие было — возврат в двойном.

— Двести. — Он пожал плечами. — Двести я найду быстро. Это дорого, это обидно, но это деньги, а не люди, которых и так не хватает.

— Второе?

— Второе — пацан теперь личный ученик ректора Академии. — Герман кивнул на погасший экран. — А зная этого ублюдка, он специально объявил об этом публично. Он поставил на парне свою метку. Ты понимаешь, что это такое?

— Понимаю.

— Не уверен, что до конца. — Он поднялся и подошёл к карте. — Марк Вейл, Лидия. Марк «Последний Вздох». Санкционированный некромант с кураторами в Бюро, человек, которому позволено то, за что любого другого закопали бы в первый же год. Про него ходят очень неприятные слухи, в которые я вполне верю. Он не солдат, а оперативник, и крайне опытный.

— Ты его боишься.

— Я его уважаю, — сказал Герман. — Это разное, и в моём возрасте второе полезнее. — Он провёл ладонью по карте, не глядя. — Говорят, вокруг него кружат духи тех, кого он положил. Не знаю, правда это или байки, но одно я знаю точно: кладбище у этого напомаженного хлыща побольше моего. А у меня, Лидия, кладбище приличное.

— В прямом бою ты его сделаешь?

— В прямом бою я против него не выстою. — Он сказал это спокойно, потому что врать ей было бессмысленно, а себе — вредно. — Я огонь и звук, я умею жечь и рвать, я делаю это лучше всех в этом графстве. Он делает то, чего я не понимаю. Против непонятного не воюют, против непонятного отходят.

Лидия слушала молча. Потом наклонилась, вытащила из сумки плоскую папку и бросила её на стол.

Папка проехала по дубовой столешнице и остановилась ровно перед ним.

— Открой, — сказала она. — И потом объяснишь мне ещё раз, как ты собираешься скидывать этот заказ.

Герман открыл.

Три