Читать книгу - "Оторва 11 - Ортензия"

Озадачились оба.

— Вот как, — с любопытством произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — а вы в курсе, сколько стоит фотография этого аппарата? Думаю, нет. В кассете всего лишь восемь фотографий. Предложите хотя бы одну причину, почему мы должны с вами согласиться и потратить их на вас.

— Ну, во-первых, — сказала я, — потому что вы — Юнгвальд-Хилькевич, а это, — я кивнула на Мишу, — Михаил Боярский, и вы приехали сюда, чтобы на месте подобрать декорации для своего нового фильма.

— Действительно неожиданно, — проговорил Юнгвальд-Хилькевич, — но это вы могли прочитать в «Советском экране». Приятно, что вы запомнили и наши лица, но это ещё не повод.

Жлоб. Не повод ему. Через сорок лет в Евпатории, в одном милом ресторанчике, я оказалась за соседним столиком с Боярским. И каким бы ни был он знаменитостью, а с удовольствием сфоткался со мной на память, правда, на мой смартфон.

Сейчас они оба пока почти неизвестны и могли бы с удовольствием согласиться на предложение двух очаровательных барышень, так нет — повод им дай.

Я раздумывала меньше секунды. Полезла в сумочку и, выудив своё удостоверение, ткнула им в развёрнутом виде прямо под нос строптивому режиссёру. И выпалила на одном дыхании:

— Я Герой Советского Союза.

Глаза обоих будущих знаменитостей скрестились на удостоверении.

Юнгвальд-Хилькевич взял его в руки, прочитал, полюбовался на мою фоточку, сверил с оригиналом и, оглянувшись на Боярского, сказал:

— Убила наповал. Действительно, это серьёзный аргумент, чтобы мы поступились своими принципами.

Надо же, принципы у него. Едва не хохотнула.

Он вернул мне удостоверение и поинтересовался:

— И где вы желаете с нами сняться?

— Прямо здесь, — показала я на место перед ступеньками, там, где в самом начале фильма д’Артаньян едва не свалился со своего нелепого коня.

Я оглянулась и, заметив молодого человека, стоящего в сторонке, подозвала его:

— Юноша, позвольте вас на минутку. Пожалуйста, снимите нас на этом фоне.

Сказать, что я была разочарована, — ничего не сказать. Подумала: «Вот они, первые цветные фотографии в этом мире». Ага, как бы не так. Палароид оказался древнее мамонтов, и фотки не такими себе представляла. Лица, конечно, прекрасно получились, но, чёрт возьми, это ведь был импортный фотоаппарат, а снимки выползли из него мало того что чёрно-белые, так ещё и маленькие. Увы, пришлось довольствоваться такими.

И Юнгвальд-Хилькевич, и Боярский пожелали иметь по фотографии с Героем Советского Союза, и отщёлкали четыре штуки. Оба расписались на наших фотографиях, а я оставила свой автограф им на память.

И машинально весело пропела:

— Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс

И в ваших жилах тоже есть огонь,

Но умнице Фортуне, ей-богу, не до вас,

Пока на белом свете есть Гасконь.

— Подождите, подождите, — тут же встрепенулся Боярский, — что это за стихи?

— Э-э-э… — протянула я.

Ну, нужно быть такой дурой, чтобы спеть то, что ещё не существует! Вот решат что эта песня кому-то принадлежит и вставят нечто другое. А там ещё что пойдёт кувырком.

— Ничего, — проговорила я, махнула рукой на прощание и, схватив Люсю за руку, потащила подружку за собой.

Глава 18

— Кто это такие? — спросила Люся, когда мы догнали хвост экскурсии. — И зачем нам нужно было с ними фоткаться?

— Ты не узнала? Даже молодого парня?

— Нет, — подружка помотала головой.

— Спрячешь фотографию на пару лет, а потом будешь удивляться.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Люся.

— Просто знаю, — ответила я, а в голову пришла мысль. Если бы я помнила, что было со мной в теле Бурундуковой, я бы обязательно поинтересовалась у Боярского там, в Евпатории, хранил ли он эту фотографию с маленькой девочкой все эти годы.

— Но всё-таки, откуда ты их знаешь? — переспросила Люся.

А какие фильмы уже вышли с участием Боярского? Я ведь не компьютер, чтобы помнить. Хотя он на «Молдова-фильм» снялся в своей юности, но я его не видела и названия не помнила. Да и Люся вряд ли бы узнала в том юноше этого заросшего волосами парня, для которой он был дядечкой.

— Имя Михаил Боярский тебе что-то говорит? — спросила я.

Люся задумалась на минутку.

— Нет, а кто это?

— Тогда слушай экскурсовода, — посоветовала я, — он рассказывает интересно, сама говорила. А будешь болтать — всё пропустишь. И хватит размахивать фотографией, — я забрала у неё снимок и вместе со своим спрятала в сумочку, — потом об этом поговорим.

Мы около двух часов бродили по крепости, слушая историю её создания, как она переходила из рук в руки — то к одним, то к другим.

Мне это было вдвойне интересно: периодически натыкалась на места, которые помнила из фильма. Особенно где снимали Бетюнский монастырь и место преткновения между англичанами и французами — крепость Ла-Рошель.

Странно было и то, что поездка с Аланом и брожение по этим самым местам успели частично выветриться из головы. Только пару тупиков вспомнила, где мы с ним, спрятавшись от чужих глаз, целовались.

«А когда-то из этой бойницы стрелял Портос».

Припомнила я свои мысли, и захотелось оставить себе самой какое-нибудь послание. Ну не рисовать же на стенах — во время съёмок фильма всё равно сотрут. Я осмотрелась, но так и не придумала ничего. Но идея была хорошая: подать знак себе в будущее.

— Ева! — извлекла меня подружка из моих мыслей. — Идём скорее, что ты тут разглядываешь? Тамара Афанасьевна сказала всем двигаться к автобусу.

Когда мы спускались с башни, я ещё раз увидела Юнгвальд-Хилькевича и Боярского. Они стояли около проёма, который играл в фильме фасад дома, где проживал палач миледи, и о чём-то спорили.

Через час мы были уже в городе, и я до обеда успела забрать свои вещи из стирки, вот только погладить времени не хватило. Не успели пообедать, как снова все бегом-бегом в автобус. И неважно, что едва ноги передвигаешь. Была парочка девчонок, которые заныли. Тамара Афанасьевна предложила отдохнуть на сиденьях, но никого не оставила в одиночестве в гостинице.

В этот раз мы ехали около полутора часов на восток, в Подгорецкий замок. Вообще, вокруг Львова и в самом Львове их целая куча была разбросана.

То, что именно здесь снимали Марлезонский балет, я наверняка