Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

В 1914 году, буквально накануне войны, один из журналистов обратился к Ленину с вопросом, жаждет ли он военного конфликта в Европе. Ленин ответил: «Нет, я не хочу его… Я делаю все и буду делать до конца, что будет в моих силах, чтобы препятствовать мобилизации и войне. Я не хочу, чтобы миллионы пролетариев должны были истреблять друг друга, расплачиваясь за безумие капитализма. В отношении этого не может быть недопонимания. Объективно предвидеть войну, стремиться в случае развязывания этого бедствия использовать его как можно лучше — это одно. Хотеть войны и работать для нее — это нечто совершенно иное».

Известно, сколь справедливым считал Ленин стремление того или иного народа к национальному освобождению. Но когда в годы Первой мировой войны польские националисты пытались оправдать необходимость этой войны под предлогом того, что она якобы могла принести независимость Польше, Ленин писал: «Быть за войну общеевропейскую ради одного только восстановления Польши — это значит быть националистом худшей марки, ставить интересы небольшого числа поляков выше интересов сотен миллионов людей, страдающих от войны».

С первого дня создания Советского государства советское правительство делало все для того, чтобы ликвидировать войну, предотвратить военные конфликты. Декрет о мире, Брестский мир были лишь первыми шагами этой политики.

Даже в 1920 году, когда Красная Армия была достаточно сильна, для того чтобы дать отпор любым притязаниям империалистов, Ленин считал допустимым даже не вполне благоприятное соглашение, обеспечивающее мир, «лишь бы спасти десятки тысяч рабочих и крестьян от новой бойни на войне».

По свидетельству Клары Цеткин, беседуя с ней в эти дни, Владимир Ильич говорил:

«…Могли ли мы без самой крайней нужды обречь русский народ на ужасы и страдания еще одной зимней кампании?.. Миллионы людей будут голодать, замерзать, погибать в немом отчаянии… Нет, мысль об ужасах зимней кампании была для меня невыносима».

«Пока Ленин говорил, — рассказывает Цеткин, — лицо его у меня на глазах как-то съежилось. Бесчисленные большие и мелкие морщины глубоко бороздили его. Каждая из них была проведена тяжелой заботой или же разъедающей болью…».

Принцип «законности» всякой войны, т. е. подход к ней как к одному из законных средств разрешения спорных вопросов, составлял до этого идейную основу международного права. По меткой характеристике Канта, оно всегда было правом «на войну», «на войне» и «после войны».

В те времена, когда империализм был бесспорным хозяином положения, агрессивные войны, направленные на передел мира, были неизбежны. Война и подготовка к ней превратились в какой-то замкнутый круг, вырваться из которого казалось невозможным. Буржуазным идеологам оставалось лишь гадать о примерной периодичности войны и мира: четыре-пять лет войны, затем двадцать лет подготовки, и снова война…

Порывая с традиционным представлением о «законности» всякой войны, ленинский Декрет о мире провозгласил принцип справедливого, демократического мира и объявил агрессивную войну величайшим преступлением против человечества.

1905 год. «Генеральная репетиция»

В начале января 1906 года Ленин приехал из Петербурга в Москву. Все в городе, буквально на каждом шагу, еще напоминало о недавнем восстании. И казачьи патрули, и усиленные наряды полиции… Хмурые солдаты, топавшие по заснеженным улицам… Спиленные на баррикады столбы и обгорелые остовы пресненских домов… Зияющие бреши от орудийных снарядов в кирпичной кладке… А там — за Пресней — покрытая льдом Москва-река, куда черносотенцы и жандармы загоняли молодых рабочих дружинников и топили их в полыньях… Каждое темное пятно на снегу или мостовой казалось запекшейся лужей крови…

Ленин ходил по улицам и переулкам, пытливо всматривался, расспрашивал участников боев, а в голове, вызывая ярость, стояли фразы Плеханова — «Легко было предвидеть… Не надо было браться за оружие» — из его статьи в недавно вышедшем декабрьском номере «Дневника социал-демократа».

Представление о том, что революции происходят в силу чьих-то злокозненных интриг или «подстрекательства» революционеров, хотя и не умерло совсем, но все-таки достаточно себя дискредитировало. Ныне его придерживаются разве что самые замшелые реакционеры или самые отпетые «левые» авантюристы. Имея в виду именно эту публику, Ленин писал, что «революцию нельзя „сделать“, что революции вырастают из объективно (независимо от воли партий и классов) назревших кризисов и переломов истории…». Именно такой кризис назрел в России к началу 1905 года.

Даже по тем критериям, по которым сами правящие классы оценивали деятельность «верхов» империи, они слишком явно не справлялись со своими обязанностями. «Смута» в стране все более усиливалась. Гигантский аппарат сыска и подавления, каторжные тюрьмы и полицейские каталажки уже не могли остановить нараставшее революционное движение.

После экономического кризиса 1900–1903 годов промышленность переживала депрессию. Прогрессирующее крестьянское малоземелье, примитивная агротехника, истощение земли приводили к учащавшимся неурожаям и массовым голодовкам, разраставшимся в народные бедствия.

От соприкосновения с любой сферой общественной жизни, народного хозяйства, внутренней и внешней политики, проводимой царским правительством, складывалось ощущение тупика и полнейшей безысходности.

Всеобщее недовольство, более того — ненависть к существовавшему порядку вещей охватывала самые широкие слои народа: рабочих, страдавших от непомерной эксплуатации и полнейшего политического бесправия, крестьян, ограбленных помещиками и замордованных чиновниками, трудящихся национальных окраин, подвергавшихся двойному гнету — как «своих» феодалов и буржуазии, так и со стороны царизма.

На этом мрачном фоне всенародной нужды и бесправия поведение «верхов» было особенно вопиющим. Царь упрямо твердил о недопустимости реформ «священных начал нашего государственного строя». О стены бюрократических учреждений разбивались любые мало-мальски дельные начинания. Всеобщая безответственность «ответственных лиц», тупость и бездарность, казнокрадство и взяточничество стали обычным и привычным явлением. Что касается придворной камарильи, то эти годы народных бедствий они отметили «в столицах и заграницах» таким шквалом разгула и мотовства, который затмил «блеск и роскошь» печально знаменитого XVIII века.

Наконец, позорное поражение в Русско-японской войне показало, что «царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей, организации военного дела, — того самого дела, которому царизм отдавался всей душой, которым он всего более гордился… Гроб поваленный — вот чем оказалось самодержавие в области внешней защиты, наиболее родной и близкой ему, так сказать, специальности».

Престиж власти, вызывавшей ранее у обывателя смешанное чувство почтения и страха, непрерывно падал. Она все более становилась объектом не «коленопреклонения», а насмешек и презрения. Недовольство захватывало даже буржуазию. Не удовлетворяясь скромной ролью