Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

– Ну да, ну да… Славка у нас такой парень! Он и призраков видел, и по подводным лодкам гулял, и реку на спор переплывал недавно.

Я прямо задохнулся. Но девчонки нас растащили.

А Чингисхан смотрит на меня, прищурился и говорит:

– Что, скажешь, не было?

И с тех пор он постоянно стал троллить меня и везде выставлять как последнего брехуна и трепло. Мне бы, конечно, это все без разницы. Но вслед за Ханом все эти его трусливые подсиралы стали ему подпевать. Я с ним больше не общался, не ожидал, что он такой.

И я тогда даже не понял, что он это все из-за Лизы! Я не знал, что на него нашло, и только потом догадался. Это ему хотелось с ней идти и разговаривать. И чтобы она его слушала и смеялась.

А мы уже начали встречаться с Лизой. Опять сходили в кино. Потом она разрешила мне прийти и посмотреть ее выступление в этом танцевальном клубе, или как он там, забыл… А потом вдруг она перестала мне звонить и не брала трубку. Но все-таки мы встретились, в одном ведь дворе живем. Она не хотела разговаривать и шла молча, а я бежал рядом как собачка и спрашивал, в чем дело, что случилось. Тогда она остановилась и говорит. В общем, ее достало, что все надо мной смеются, все считают меня вруном.

Я даже ушам своим не поверил. Меня?!

Я прямо не ожидал. Я не верил, что можно принимать весь этот бред всерьез. Мне даже обидно стало.

– Ровно год говори одну только правду! Какая бы она ни была! – говорит Лиза строго.

Я обиделся и говорю:

– Да хоть всю жизнь!

А она говорит:

– Года хватит.

Вот с этого все и началось на самом деле.

* * *

– У тебя успеваемость в школе хорошая? Ты в какой вуз собираешься? – спрашивает Анна Павловна.

– Я пока не решил точно. В общем, хорошая. По математике только не очень было в начале года.

Я понимаю, что это не те вопросы. Не важные. Она завязывает себе глаза, широко раздвигает руки и ходит по комнате. Улыбается и говорит мне «Ау!» страшным, добрым голосом. Вот что значат эти вопросы.

На самом деле она, конечно, просто сидит и что-то черкает у себя в блокноте.

* * *

Из кабинета алгебры в окно виден подъемный кран. Когда мы проходили степени с рациональным показателем, строился пятый этаж дома через дорогу. А сейчас строится двенадцатый, и мы проходим логарифмические неравенства. Дом вырос на семь этажей. Это я могу сосчитать, а понять логарифмические неравенства не могу. Правда, я не мог понять и степенные функции. Но их я хотя бы чувствовал. Знаете, как чувствуешь содержание текста на иностранном языке, который слабо понимаешь. А неравенств я даже не чувствую. Последнее, что я умел хорошо по алгебре, это решать систему уравнений с дискриминантом. А потом запустил учебу. А ведь мне нравилась алгебра, и геометрия нравилась. В них все так правильно! И красиво получается, именно так, как надо. А в жизни всегда не так!

– Тебе скучно, Щукин? – спрашивает меня учительница.

Я вздрагиваю, отворачиваюсь от окна и торопливо отвечаю:

– Нет.

(Вот! Я соврал первый раз сегодня. Но никто этого не сможет доказать. Вдруг я на самом деле мечтал, и мне совсем не было скучно.) И тут, как будто читая мои мысли, учительница спрашивает:

– О чем мечтаешь, Щукин?

– Я?

– Ты!

– Я мечтаю знать математику, – отвечаю я.

Класс смеется. Учительница думает, что я нарочно. Хамлю.

Она вызывает меня к доске. Она говорит:

– Ну, давай я помогу тебе осуществить твою мечту.

Я выхожу и позорюсь у доски десять минут. Я не знаю, как преобразовать выражения, содержащие радикалы. Я не знаю, что такое показательная функция. И под конец, когда учительница просит меня написать любое простое число, я осторожно говорю:

– Ну, четыре.

– Это простое число?

– А чего в нем сложного? – говорю я искренне, и на передних рядах хохочут.

– А два – простое число? – спрашивает меня учительница.

– Мне оно кажется несложным, – отвечаю я, пожав плечами, – но все-таки лучше будет хотя бы три.

Тут уже класс валяется и хрюкает.

У учительницы вздрагивают губы, но она еще сдерживается, отворачивается.

Зинаида Анатольевна вроде не старая, но уже похожа на бабушку. Я однажды встретил ее на улице и не узнал сначала. Такие бабушки сидят на базаре у самого входа и продают семечки. Она ходит в коричневой вязаной кофте и туфлях на широких низких каблуках. Если посмотреть на нее, то никогда не подумаешь, что она вообще знает, что такое интеграл, функция или степень с рациональным показателем. Глядя на нее, думаешь сразу, что она очень простое «число». Знание математики, педагогики и что там еще проходили в ее вузе никак ее лично не затронуло.

Если говорить правду, то вот сейчас я должен сказать: «Зинаида Анатольевна! Это непедагогично выставлять меня болваном перед всем классом. Этим вы унижаете чувство моего достоинства и внушаете мне отвращение к предмету».

Я подумал – смогу я сейчас так сказать или не смогу – и не смог. Пошел, сел на место. Опять смотрел в окно, но никакого крана уже не видел, хотя вот он, а только думал и даже не знаю, о чем уже думал. И вот никто теперь мне замечаний не делал, вопросов, о чем мечтаю, не задавал. Своей двойкой я заработал себе свободу до конца урока. И это была настоящая правда, которую я вдруг понял. Наказанием покупаешь свободу.

Вот поэтому Хан самый свободный пацан в школе.

А на английском мне мечтать некогда. Я надеялся, что подремлю. Меня никогда не спрашивают. Ну, может быть, там, раз в месяц. В прошлый раз меня спросили: «Где Ковтунов?» Он обычно рядом со мной сидит. Я пожал плечами. Вот и все.

А сегодня была контрольная по трем вариантам и тест на аудирование. Я сделал свой вариант. Потом вариант Ковтунова. У меня грамматическое задание было на согласование времен, а у него на перевод прямой речи в косвенную. Ха! Кто составлял! Это ж одно и то же, по сути.

Потом с другого ряда мне кинули бумажку с третьим вариантом. И я его тоже сделал. После этого я ответил письменно на вопросы по своему аудиотексту. Потом по ковтуновскому. И уже за пять минут до звонка ответил на вопросы по третьему варианту аудиотекста, который мне опять кинула с другого ряда Марина