Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

наследником, если примешь меня в свои объятия!» Тот, к своему несчастью, согласился. Вес падающего Артория обрушился на землю с такой силой, что товарищ погиб, а сам Арторий остался жив.

Потери, понесённые римлянами в этом случае, послужили для них полезным уроком, предостерегая впредь действовать с большей осторожностью. А иудеи оказались как никогда беззащитными. Они сами сожгли часть западной галереи, а остальное разрушили железом, чтобы лишить поднявшихся туда возможности спастись; на следующий день римляне уничтожили северную галерею вплоть до долины Кедрона.

Голод продолжал свирепствовать в городе, и теперь он вооружал уже не только разбойников против народа, но и граждан друг против друга. Всё, что могло служить пропитанием, становилось причиной вражды между самыми близкими людьми: мужья вырывали еду из рук жён, матери – у детей. Но для полного исполнения пророчества Иисуса Христа не хватало ещё одного события. Идя на смерть, Он предрёк жителям Иерусалима, что настанет время, когда скажут: «Блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» Мать, питавшаяся плотью собственного ребёнка, довела до предела и ужас голода, и исполнение пророческой угрозы.

Её звали Мария, она была знатного рода и богата, пришла из-за Иордана, где жила, и, как многие другие, оказалась запертой в Иерусалиме. Сначала мятежники отняли у неё все привезённые деньги. Скрытые драгоценности какое-то время позволяли ей добывать пищу, но часто и её отбирали те же грабители. Наконец, лишённая всего, измученная голодом, проникавшим до костей, и не менее пылая гневом против чудовищного насилия тиранов, она забыла естественные чувства. У неё был грудной младенец; в исступлении она схватила его и, обращаясь к нему, сказала: «Жалкий плод чрева моего! Для чего берегу тебя в эти злосчастные времена войны, голода и тирании? Если тебе суждено погибнуть, не лучше ли послужить поддерИоаннию жизни твоей матери?» Она убила его, разрезала на части, изжарила и съела часть, оставив остальное на другой раз. Запах этой отвратительной пищи выдал её. Солдаты, жадно рыскавшие по городу в поисках добычи, ворвались к ней и с угрозами потребовали сказать, какое мясо она ела. Мария, ожесточённая совершённым злодеянием, смело взглянула на них и показала оставленную часть. «Это мой ребёнок, – сказала она. – Ешьте; я подала вам пример. Неужели вы разборчивее женщины или нежнее матери?» Как ни были огрубели эти негодяи от привычки к величайшим злодеяниям, они остолбенели и в ужасе бежали, рассказывая всем встречным об ужасном происшествии, свидетелями которого стали. Молва об этом разнеслась по лагерю осаждающих, усиливая ненависть к народу, запятнанному преступлением, противным самой природе. Тит был тронут и, воздев руки к небу, призвал Бога в свидетели, что не его виной это случилось, ибо он не переставал предлагать иудеям мир; но вместе с тем поклялся, что погребёт память об этом мерзком деянии под развалинами города, где оно совершилось.

Угроза скоро исполнилась. Тит, овладев большей частью двора язычников, одновременно с двух сторон атаковал внутренние здания, окружавшие алтарь и святилище. Он приказал пустить в ход тараны и начать подкопы, но стены были так крепки, камни так велики и так плотно пригнаны, что ничто не поддавалось. Тогда Тит велел поставить лестницы и идти на приступ; но иудеи защищались так яростно, что одержали верх и даже отняли у римлян несколько знамён. Наконец, несмотря на нежелание губить храм, Тит приказал поджечь ворота внутренней ограды. Огонь вспыхнул violently; и иудеи, по словам Иосифа, пришли в такое смятение, что мужество оставило их, и они остались бездейственными зрителями бедствия, требовавшего от них величайших и решительных усилий, чтобы остановить его. Пламя, загоревшееся в разных местах, бушевало целые сутки; и сам Тит, не желая полного разрушения и желая сохранить хотя бы святилище, приказал части войск тушить огонь и воспользоваться произведённым им опустошением, чтобы проложить легионам широкий и удобный путь.

Пока шли эти работы, после которых последний приступ должен был стать решающим, Тит, столь же старательный в попытках спасти храм, сколь иудеи упорствовали в его разрушении, собрал совет, чтобы обсудить меры касательно этого знаменитого здания – или, вернее, склонить главных военачальников к милосердному решению, к которому он сам уже пришёл. Некоторые предлагали крайние меры, утверждая, что безопасность завоевания требует полного уничтожения храма, который, пока стоит, будет для рассеянных по миру иудеев центром притяжения; другие, более умеренные, соглашались оставить его, если иудеи оставят защиту; но в случае упорного сопротивления советовали предать его огню, считая не храмом, а вражеской крепостью, разрушение которой было бы для римлян актом правосудия, а нечестием – лишь для иудеев. Прежде чем возобладало какое-либо мнение, Тит поспешил заявить, что твёрдо решил не обращать кару, подобающую виновным людям, на невинное и бездушное здание, и никогда не согласится сжечь величественное сооружение, гибель которого станет потерей для римлян, а сохранение – украшением их империи. Столь ясное и твёрдое заявление повлияло на весь совет: одни по убеждению, другие из политики присоединились к его мнению, и было решено пощадить храм. Но в высшем совете [промысла] было постановлено иное, и всё доброе желание Тита не могло спасти то, что Бог осудил на гибель.

Следующий день, 10-е число месяца Лоус [16], день, в который Навуходоносор сжег храм Соломона несколькими столетиями ранее, был также отмечен Божьим повелением для разрушения второго храма. Утром иудеи предприняли вылазку через восточные ворота против римлян, охранявших внешнюю стену храма. Бой был очень ожесточенным, и Тит был вынужден прийти с башни Антония на помощь своему народу: не без труда он оттеснил осажденных, которые яростно сражались, а затем вернулся в башню, решив на следующий день предпринять общий штурм.

Иудеи не стали его дожидаться. Нетерпеливые, не в силах успокоиться, они снова напали на римлян, занятых тушением огня во внешних галереях, которые все еще горели; потерпев неудачу, они бежали и привлекли своих победителей к подножию стены внутренней ограды. В этот момент один из римских солдат, без приказа командира и побуждаемый, как говорит Иосиф, божественным вдохновением, схватил кусок горящего дерева и, будучи поднят одним из своих товарищей, бросил огонь через окно в квартиры, окружавшие святое место с северной стороны. Как только храм, единственный предмет их привязанности и рвения, был разрушен, они перестали бояться погибнуть сами и безжалостно бросились на железо и огонь. Римляне отбивались от них и подпитывали огонь, который разгорался все больше и больше.

Эту новость принесли Титу, который удалился в башню Антония, чтобы отдохнуть от усталости после утреннего боя, и он побежал тушить пожар, а за ним и все войско. Голосом и рукой он пытался остановить пыл солдат; его не слушали, его защита была напрасной. Ненависть, жажда мести, надежда на добычу заглушают во всех сердцах уважение к приказам князя: не только первые виновники пожара, но и легионы, пришедшие с Титом, усиливают огонь и истребляют все, что попадается им навстречу; простой народ гибнет, как и те, у кого в руках оружие; вокруг алтаря скапливаются груды мертвых тел, а сам алтарь заливается человеческой кровью.

Тит, видя, что все его усилия тщетны, захотел осмотреть внутреннее убранство храма, и вошел туда вместе с главными офицерами. Великолепие богатых тканей и золотых изделий, которыми он там любовался, послужило для него новым поводом сохранить хотя бы святое место, до которого еще не добралось пламя: он отдал новые приказы, более строгие и столь же бесполезные, как и первые; войска повиновались только своей жадности, которой льстила надежда на огромную и драгоценную добычу при виде золота, сверкавшего со всех сторон во внешних зданиях, хозяевами которых они уже были. В то же время один из солдат, пробравшись в святилище, поджег ворота; и Тит, убедившись, что тщетно противостоит потоку, остановить который не в его силах, отступил.

Так был сожжен Иерусалимский храм через шестьсот тридцать девять лет после