Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Эрику неделю — и он стал бы тут наместником, ходил бы важным шагом, раздавая подзатыльники и пересчитывая пайки.

— Сандра, — сказал я тихо, одними губами, когда она зябко зашевелилась рядом, пытаясь устроиться поудобнее на жёстком камне. — Помнишь шакала? Того самого, старого и облезлого, на которого я когда-то ставил капкан из битых горшков у западной стены приюта?

— Помню, — отозвалась она не сразу. Голос со сна был хриплый, надтреснутый от долгой жажды. — Ты тогда ещё чуть не сдох по дурости. Он раскусил твою умную приманку, обошёл горшки по дуге и сам на тебя пошёл со спины. Я тебе потом плечо ржавой иглой зашивала.

— Ну, теперь я умнее.

— Это вряд ли, — сказала она, не повышая голоса и не меняя интонации. Но я слышал по её выровнявшемуся дыханию — она уже не спит, сбросила оцепенение и внимательно слушает.

Идея была простая, прямая и грубая, как тычок под рёбра в тёмном переулке. Слева от гнезда, там, где выжженная ядовитая впадина вплотную смыкалась с отвесной скалистой грядой, я ещё на закате приметил расщелину — узкий, кривой каменный коридор, уходящий вглубь породы. Царь в него, может, и не пролез бы целиком при всём своём желании, но сунуть туда уродливую морду, бронированные клешни и переднюю треть массивной туши смог бы вполне. А прямо над устьем расщелины, словно в злую насмешку над законами тяжести, опасно нависал огромный козырёк. Чёртова тонна сплошного, монолитного камня, не меньше, держалась на честном слове, птичьем помёте да на паре растрескавшихся, истончившихся у основания опор. Я знаю камень. Я вырос на камнях. Камень всегда стонет туда, куда в итоге упадёт, — этому меня жестоко выучил ещё тот проклятый колодец с рухнувшей тяжёлой плитой, в самом начале нашего пути, когда я впервые на своей шкуре понял, что такое настоящий мрак. Опоры под козырьком были давно мертвы. Им не хватало лишь одного хорошего, правильного толчка.

Заманить царя в эту кишку. Подсунуть приманку, от которой он не сможет отказаться в своём сытом, неповоротливом величии, — густую кровь, страх, дрожь, живое вкусное тепло. Дождаться, пока он влезет мордой в самую глубь коридора, увязнет там в тесноте, пытаясь достать добычу. И уронить ему на бугристый, усаженный шипами хребет весь этот каменный козырёк.

Конечно, не убьёт. Такого исполина пара тонн камня не убьёт, даже не поцарапает толком его броневые, толщиной в палец плиты. Но придавит к земле, больно оглушит на пару минут, лишит подвижности и займёт делом. А пока он будет яростно выбираться из-под пыльного обвала, в слепой злобе реветь и крушить камень своими клешнями, мы трое тихо проскользнём низом, прижимаясь к дальней стенке впадины, прямо к проходу. Туда, где тянет свежей сыростью. К нашей воде. К спасительным синим молниям. К выходу из этой выгребной ямы.

— А приманка — это кто? — тихо, без выражения спросила Ариана со своего края щели. Она тоже не спала. Она вообще в последние дни спала до пугающего мало, просто лежала с открытыми глазами и смотрела в непроглядную темноту так, будто ждала оттуда старых, неприятных знакомых.

— Я, — сказал я, нащупывая на поясе затёртую рукоять кхопеша. — Кровь у меня уже течёт, далеко ходить не надо. Запах что надо, на весь кабак.

Никто не засмеялся. Шутки у меня в эти дни выходили всё хуже и хуже, словно чёрный песок плотно забился не только в горло, но и в голову, высушив всё веселье.

* * *

Готовились мы ещё добрых полпривала, и каждая тягучая минута этого ожидания стоила мне мотка нервов, безжалостно вытянутого прямо из жил.

Я начал спуск к расщелине по дальнему, более пологому краю впадины, строго держась мёртвых зон — тех узких полос глухого камня, где Сандра не могла расслышать под песком копошения мелких сторожей. Спускался долго, мучительно долго, дольше, чем хотелось бы любому человеку в здравом уме. Каждый свой шаг по хрустящему пустому хитину и мелкой осыпи я выверял, как опытный вор на чужом, хорошо охраняемом дворе. Дважды я намертво замирал, вжимаясь всем телом в холодную скалу, когда чёрный песок прямо подо мной начинал тихо, мерно вздыхать: внизу ворочался во сне очередной шипастый сторож. Я стоял на одной ноге, балансируя на краю, не дыша, чувствуя, как ледяной пот катится между лопаток, и ждал, пока тварь уляжется поглубже и песок снова замрёт. Один раз гладкое, безобидное на вид серое пятно внезапно поехало под подошвой — воронка, чёртова зыбучая воронка, — и я чудом отдёрнул ногу, чуть не сорвавшись вниз, в пасть к спящим гадам.

Сандра вела меня сверху, с безопасного гребня, короткими, едва уловимыми слухом щелчками языка: один сухой щелчок — стой, замри, умри на месте; два щелчка — иди, путь чист. Её острые уши были моими единственными надёжными глазами в этом проклятом, кишащем скрытой смертью песке, как это было всегда, с самого первого дня у колодца. Мы были связаны этой невидимой ниткой звуков куда крепче, чем любыми приютскими клятвами.

Сам козырёк вблизи держался даже лучше, чем я смел надеяться в своих самых смелых мечтах. Тонна щербатого, пористого камня упрямо лежала на двух растрескавшихся, истончённых опорах, и обе уже еле дышали, покрытые густой сеткой глубоких морщин. Я достал из-за голенища нож, предельно аккуратно расшатал клином, выточенным из обломка твёрдого хитина, одну опору — она подалась с тихим, сухим хрустом, от которого у меня болезненно ёкнуло сердце. Под вторую, более толстую, я бережно подложил рычаг — тяжёлый дверной брус, который я, как последний идиот, таскал с собой на горбу ещё с поля мёртвых домов. Дерево здесь, на изнанке, было на вес золота, оно было крепче иного железа и пахло старой смолой и пеплом. Камень теперь держался на двух предельно зыбких точках; выбей любую из них — и вся эта колоссальная масса породы ляжет в расщелину разом, с грохотом похоронив под собой всё, что там окажется. Свой деревянный рычаг я заклинил так, чтобы выдернуть его одним резким, сильным рывком за длинную ремённую петлю с расстояния в десять шагов, из безопасного укрытия. Старая, надёжная наука, вколоченная в меня ещё Михелем через Сандру долгими голодными вечерами на заднем дворе приюта: никогда не стой под тем, что собираешься уронить. И вторая наука, уже моя собственная, выстраданная на собственной шкуре в подворотнях: рой яму другому так, чтобы самому в неё случайно не лечь.

Кровь для приманки у меня, слава создателю, была своя — этого добра в моей жизни