Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

его словам, я испытывал постоянное натяжение между двумя берегами – сном и явью, службой и творчеством, женой и любовницей. Я не мог решиться перейти на желанный берег – я боялся.

– Что же предпринять? – спросил я.

– Надо сжечь мосты, – мрачно сказал бывший актер. – Сжечь! Сжечь! – Он вдруг затряс головой, как шаман, и бросился к любимой скульптуре. Добежав до «Дискобола», он окаменел с воображаемым диском в руке и только потом успокоился.

– А вы… – осторожно начал я.

– О, у меня совсем другое… Совсем! – решительно заявил он, но объяснять не стал.

Костомаров сказал, что у него есть знакомые в областной филармонии и он может меня рекомендовать. Он советовал немедля приступить к реализации дара, в противном случае дело могло кончиться серьезным психическим расстройством.

– Меня уже приглашали, – сказал я. – Понятия не имею – каким образом выступать на эстраде? С чем?

– Господи, это же так просто! – воскликнул Костомаров.

И он тут же определил мое амплуа и подал идею номера. Я был назван артистом оригинального жанра. К ним относятся музыкальные эксцентрики, фокусники, жонглеры, гипнотизеры. Костомаров предложил мне объединиться с профессиональным гипнотизером и сделать общий номер. В обязанности гипнотизера входит усыплять публику в зале и меня на сцене, а дальше я могу сниться, как мне угодно.

– Назовите это как-нибудь оптимистично, без мистики, – сказал Костомаров. – «Мне снилась даль, мне снилась сказка, мне снилась молодость моя!» – звучно продекламировал он и покосился на меня, проверяя – узнал ли я стихи. – Это Блок… Даль и сказку нужно выбросить, а молодость оставьте. Это любят. И непременно с восклицательным знаком. Мне снилась молодость моя!.. Это тоже любят.

Вернувшись домой, я стал сжигать мосты. Я подал заявление на службе об уходе по собственному желанию и переехал к Яне с одним чемоданом вещей.

Жена проводила меня без сцен. Расстались мы, как принято говорить, «интеллигентно», то есть состязаясь в благородстве. Я чувствовал себя полностью виноватым, она же, со своей стороны, не скрывала, что не может поддерживать меня в моем новом занятии. К снам она относилась естественно – как к природной человеческой особенности и не понимала, зачем делать из них профессию.

Похоже, что она давно уже внутренне простилась со мной.

– Желаю тебе достичь совершенства, – сказала она. – Только прошу об одном: никогда не сниться ни мне, ни дочери. Обещай.

– Надо спросить у нее, – сказал я. – Если она захочет…

– Обещай.

– Ей уже пятнадцать лет…

– Обещай… Ну я тебя прошу, слышишь?

– Хорошо.

Конечно, мы порознь объяснили дочери причины развода. Она постаралась понять. Вообще, мы все очень старались понять друг друга и понимали умом – но не сердцем.

С работы меня проводили шумно. Весть о том, что руководитель группы инженеров уходит в артисты, разнеслась по коридорам нашей конторы и вызвала дискуссии. С одной стороны, сослуживцам она была приятна. Как-то незаметно рождалась уверенность, что любой инженер, если, конечно, он захочет, может стать артистом. С другой стороны, некоторые отнеслись к моему решению пренебрежительно, считая сновидения занятием не только легковесным, но и бессмысленным. Большинство коллег знало о моей способности; многие видели мои сны, а в теоретическом отделе считалось хорошим тоном иметь дома их описания. Обладатели тетрадок сочли себя обманутыми. То, что ранее было уделом избранных, становилось общедоступным.

Я не обращал внимания на чужие мнения и методично сжигал мосты. Приходя с работы, Яна рассказывала мне очередные новости и сплетни. Некто Задубович из того же теоретического отдела объявил, что тоже умеет сниться, и в доказательство приснился своим приятелям. Те наперебой хвалили его сон, говорили о «полной независимости от Снюся» и даже завели специальную тетрадку для снов Задубовича. Однако повторить сон для более широкого круга Задубович отказался, мотивируя это соображениями свободы творчества и нежеланием «размениваться, как это сделал Снюсь».

Вот так. А я еще ничего не сделал…

Любознательные бородачи отвернулись от меня все как один. Яна похудела от волнения. Ее знакомые из золотой молодежи считали своим долгом выразить сожаление по поводу моего шага. Общий приговор был таков: «Его все равно не пропустят». Кто не пропустит? Почему не пропустит? Об этом ни слова.

Яна, закусив удила, мчалась со мною в неизведанное.

Позвонил Костомаров и предложил встретиться у Медного всадника. Он сказал, что познакомит меня с гипнотизером.

Когда я пришел на площадь, Костомаров уже был там. Он стоял у памятника, непроизвольно копируя позу Петра. Под ним не хватало лошади. Рядом томился мужчина средних лет с черными выпуклыми глазами. Одет он был в кожаное пальто, но без головного убора. У него был огромный лоб, переходящий в лысину.

– Петров, – сказал он, протягивая мне руку.

Он не был похож на Петрова.

– Вас нужно тарифицировать, – сказал он после паузы.

– Пускай идет к Регине, – сказал Костомаров Петрову.

Тот вдруг застыл, уставившись взглядом на другой берег Невы. Его черные зрачки подернулись синеватой пленкой. Мне сразу захотелось спать.

– Только ни в коем случае не говорите Регине, что будете работать с Петровым. Скажете – с Глуховецким. Запомнили? – сказал Костомаров.

– С каким удовольствием я их усыплю! – тихо проговорил Петров, не выходя из транса.

– Только, ради бога, не насмерть, Иосиф! – улыбнулся Костомаров.

Мне показалось, что Петров с радостью усыпил бы «их» насмерть. Мы обговорили номер. Каждый должен был работать самостоятельно, поэтому споров не возникло.

На следующий день я отправился в Филармонию. У подъезда стояли машины и автобусы с надписью: «Заказной». В холле сновали хорошо одетые молодые люди. У всех был уверенный вид, который чуточку портили нервные суетливые взгляды. У огромного окна с мраморным подоконником стояли двое. Один вынимал изо рта пинг-понговые шарики, а другой, требовательно на него глядя, шарики отбирал и складывал в карманы пиджака. Карманы у него оттопыривались.

Я поднялся на третий этаж и пошел по коридору. В конце была дверь с табличкой: «Отдел оригинального жанра. Чинская Регина Михайловна». Я постучал и потянул за ручку.

В комнате за большим письменным столом сидела женщина, издали казавшаяся молодой. Она была в джинсовом комбинезоне. Очевидно, это была Регина. Она разговаривала по телефону, злорадно улыбаясь. Рядом с аппаратом, на краешке стола, на одной руке стоял юноша. Его раскинутые ноги в узких брюках почти упирались в потолок. Другой рукой юноша поддерживал равновесие. Его лицо показалось мне красивым.

– Разрешите? – сказал я.

– Вы же видите – занято, – недовольно сказал перевернутый юноша.

– Заходите. Садитесь, – кивнула Регина, не отрываясь от трубки.

Она еще раз с ненавистью улыбнулась ей и повесила. Лицо ее тут же приняло брезгливое выражение.

– И это все? – спросила она юношу.

– Могу хоть два часа, – сообщил перевернутый.

– Да хоть три! Слезай! – крикнула она.

Вместо ответа акробат поднял свободной рукой телефонную трубку, ухитрился