Читать книгу - "Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант"

и компетентной. Сам он никогда не забывал, что был лордом; он быстро пресекал любые предположения об эгалитарной фамильярности; он знал, что в социальных отношениях дистанция придает очарование взгляду.

Его взгляд на Наполеона менялся по мере развития событий. Пока Бонапарт не короновал себя императором, не вооружился и не окружил себя титулами, Байрон видел в нем отличный компромисс между королями и толпой. Даже с баулами и сомнительными вторжениями в Испанию и Россию Байрон молился за победу Наполеона над континентальными монархиями. Он ругал побежденного императора за то, что тот не покончил с собой вместо того, чтобы отречься от престола; но когда Наполеон вернулся с Эльбы, поэт снова молился за его победу над союзниками. Шесть лет спустя, узнав о смерти Наполеона, он оплакивал его: «Его свержение было для меня ударом по голове. С тех пор мы — рабы глупцов».117

Он представлял собой непонятную смесь недостатков и достоинств. В гневе он мог быть грубым и жестоким; обычно он был вежлив, внимателен и щедр. Он безрассудно одаривал нуждающихся друзей; Роберту Далласу он передал авторские права на тысячу фунтов стерлингов; еще одна тысяча позволила Фрэнсису Ходжсону избежать банкротства. Тереза Гуиччоли, которая видела его почти ежедневно на протяжении четырех лет, на протяжении девятисот страниц описывала его как настоящего ангела.118 Он, в гораздо большей степени, чем Кольридж, был «поврежденным архангелом», носящим в своей плоти недостатки своего наследия, иллюстрируя и искупая их смелостью поведения, обилием стихов и силой бунтарской мысли, которые ошеломили старика Гете, назвавшего его «величайшим [литературным] гением нашего века».119

По сравнению с ним Шелли был «неэффективным ангелом» из исторической фразы. Не совсем неэффективным; кто скажет, что листья, разбросанные заклинанием его стихов, не заложили некоторые из семян, которые выросли в религиозную терпимость, освобождение женщины, победы науки в технике и философии, расширение избирательного права и реформу парламента, которые сделали девятнадцатый год «чудесным веком»?

И он был вполне человеческим ангелом. У него было тело, и он уступал его требованиям по крайней мере в течение двух побегов, не говоря уже об Эмилии Вивиани. Он был худым, страдающим от недугов и постоянных болей в спине. Конечно, он был исключительно чувствителен — даже более, чем Байрон, — к внешним и внутренним раздражителям. Вспомним его письмо к Клер Клермон (16 января 1821 года): «Вы спрашиваете меня, где я нахожу свои удовольствия. Ветер, свет, воздух, запах цветка вызывают у меня бурные эмоции».120

Как и все мы, он особенно любил себя. Он признавался Годвину (28 января 1812 года): «Мой эгоизм кажется неисчерпаемым».121 Взяв Мэри Годвин и попросив свою жену Гарриет стать сестрой, он удовлетворял свои желания, как любой другой смертный, и раскрыл больше себя, объяснив, что Гарриет меньше, чем Мэри, соответствует его философии и идеалам. Он был скромен в отношении своей поэзии, оценивая ее ниже поэзии Байрона. В дружбе он был верен и внимателен до конца. Байрон, сообщая Мюррею о смерти Шелли, писал: «Вы все жестоко ошибались насчет Шелли, который был, без исключения, лучшим и наименее эгоистичным человеком, которого я когда-либо знал. Я никогда не знал ни одного, кто не был бы зверем по сравнению с ним».122 Хогг сообщал, что поэт был непостоянен, забывал о назначенных встречах и обещаниях и легко погружался в медитацию, не обращая внимания на время и место.123 В целом его считали непрактичным, но его нелегко было обмануть в денежных делах, и он не отказался от своих наследственных прав без долгой борьбы.

Он был слишком вспыльчив, чтобы быть вполне рациональным мыслителем, и слишком лишен чувства юмора, чтобы подвергать сомнению свои собственные идеи. Его постоянной приманкой было воображение; реальность казалась ему настолько унылой и грубой по сравнению с мыслимыми улучшениями, что он был склонен укрываться от действительности в Елисейских полях своих бодрствующих снов. Он предлагал покончить с королями, адвокатами и священниками, обратить к вегетарианству мир, все еще находящийся на стадии охоты, и освободить любовь полов от всех пут закона. Он не видел препятствий для всего этого ни в природе человека, ни в его биологическом прошлом. «Шелли верил, — рассказывала его любящая вдова, — что человечеству стоит только захотеть, чтобы не было зла, и его не будет….. Это мнение он поддерживал… с горячим энтузиазмом».124 Он почти не обращал внимания на историю, разве что идеализировал греков, да и там он игнорировал рабов.

Мы склонны преувеличивать простоту Шелли, потому что забываем, что смерть так и не позволила ему повзрослеть. Из-за своего преждевременного конца Байрон и Шелли дошли до нас как поэты-романтики, как сами боги романтического движения в Англии; если бы они дожили до шестидесяти лет, то, вероятно, стали бы консервативными гражданами и, возможно, заняли бы более скромное место в истории, чем заслужили своей ранней романтической смертью.

Действительно, к двадцати восьми годам Шелли уже охладел к респектабельной умеренности. В 1820 году он написал содержательное эссе под названием «Философский взгляд на реформы», которое было опубликовано годом позже. «Поэты и философы, — объявил он, — являются непризнанными законодателями мира»:125 Поэты — потому что они являются голосами воображения, которое, среди множества абсурдов, рождает новые идеи, которые со временем побуждают людей к экспериментам и прогрессу; философы — потому что они привносят в социальные проблемы привычку спокойного разума и перспективу лет. Как Байрон и все гуманные люди того времени, Шелли был возмущен положением фабричных рабочих в Англии и холодными рецептами Мальтуса по контролю над населением, но оставляя заработную плату в зависимости от закона спроса и предложения, то есть от количества безработных, конкурирующих за свободные рабочие места.126 Он осуждал и протестантизм, и католицизм за то, что они не смогли применить дух Христа в отношениях между богатыми и бедными.127 Он предложил ликвидировать путем обложения богатых национальный долг, ежегодные процентные платежи по которому требовали больших налогов с населения.128 Он указал, что рост населения в период с 1689 по 1819 год привел к изменению пропорции избирателей к не избирателям, в результате чего выборы в Парламент достались еще меньшему меньшинству, что практически лишило народ права голоса.129 Он прощал земельную аристократию, как укоренившуюся в законе и времени, и (возможно, с оглядкой на будущих Шелли) одобрял умеренную передачу богатства; но он презирал растущую плутократию промышленников, купцов и финансистов.130 Он отвергал макиавеллиевское освобождение правительств от