Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 3. Ремесло - Виктор Борисович Шкловский"

своих произведений, входил по этому вопросу в переписку с друзьями; эпиграфы подсказали ему название «Бахчисарайского фонтана» и «Полтавы».

Любопытно проследить роль эпиграфа в «Пиковой даме».

Мы знаем, что Германн «лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля»… Но это говорит не Пушкин, а герой повести – гусар Томский.

Уточним прежде всего, что такое Наполеон для Пушкина.

Образ Наполеона для Пушкина связан с представлением о победе над ним России. Пушкин тем самым принимает Наполеона уже сверженным:

Хвала! Он русскому народу

Высокий жребий указал,

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

Это написано в 1821 году, но Пушкин и прежде был врагом цезаризма и бонапартизма.

Внимание Пушкина привлекает традиция революции: он верен ей и тогда, когда пишет, как бы обращаясь к Наполеону:

Тогда в волненьи бурь народных

Предвидя чудный свой удел,

В его надеждах благородных

Ты человечество презрел…

Наполеон не просто презрел человечество – он презрел человечество в «надеждах благородных», презрел то, что само по себе священно. Поэтому в «Пиковой даме» мы не должны удивляться некоторой пушкинской иронии в описании героя, которому придан «профиль Наполеона». Пушкин понимал поэтичность образа побежденного Наполеона, но в то же время он видел ограниченность Наполеона и этим в какой-то мере предварял будущее отношение Л. Толстого к великому полководцу.

Повесть «Пиковая дама» содержит в себе некоторые как бы романтические черты: в ней упоминается граф Сен-Жермен, Германн видит призрак и т. д. Но к произведению дается снижающий эпиграф: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность. Новейшая гадательная книга». Гадательная книга, да еще новейшая – это мещанская книга, и весь эпиграф ироничен.

Образ Лизы у Пушкина лишен, судя по эпиграфу, всякой условности.

Привожу эпиграф к II главе в переводе:

– Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок?

– Что делать, сударыня? Они свежее.

По поводу этого эпиграфа была переписка. Он взят поэтому из разговора с Давыдовым, и Денис Давыдов писал о нем Пушкину 4 апреля 1834 года:

Помилуй! что за диявольская память? – бог знает когда-то на лету я рассказывал тебе ответ мой М. А. Нарышкиной… ты слово в слово поставил это эпиграфом в одном из отделений Пиковой Дамы… У меня сердце облилось радостию, как при получении записки от любимой женщины[204].

Эпиграф ироничен, и иронична тем самым вся глава, которая кончается тем, что Германн увидел в окне Лизу: «Головка приподнялась. Германн увидел свежее личико и черные глаза. Эта минута решила его участь».

Слово «свежее» перешло из эпиграфа в описание и снижает его. Сообразно с этим Пушкин очень точно называет героиню повести: Лиза, Лизавета Ивановна. Пушкин дает имя героини в его просторечье.

Германн на улице ожидает выхода графини.

Наконец графинину карету подали. Германн видел, как лакеи вынесли под руки сгорбленную старуху, укутанную в соболью шубу, и как вслед за нею, в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами, мелькнула ее воспитанница.

На улице холодно. Старуха укутана в соболя. На Лизу надели свежие цветы: она украшена, как спутница старухи, но на ней холодный плащ: ее не берегут.

Если эпиграф к «Пиковой даме» снижает светскую повесть, то эпиграфы к «Капитанской дочке» дают ключ к восприятию разных героев.

Пушкин при помощи эпиграфов очень точно устанавливал, в каком ключе надо понимать его произведение, с чем его надо сопоставлять, чему и кому он противопоставляет свое восприятие.

Возьмем эпиграф к главе VII «Евгения Онегина»:

Москва, России дочь любима,

Где равную тебе сыскать?

Дмитриев

Как не любить родной Москвы?

Баратынский

Гоненье на Москву! что значит видеть свет!

Где ж лучше?

             Где нас нет.

Грибоедов

Посмотрим, откуда они взяты.

Все эпиграфы используют стихотворный материал, хорошо известный в то время и имеющий определенный тон звучания.

Строчки Дмитриева взяты из стихотворения «Освобождение Москвы». Приведу стихи, продолжив строки, взятые в эпиграф:

В каком ты блеске ныне зрима,

Княжений знаменитых мать!

Москва, России дочь любима,

Где равную тебе сыскать?

Венец твой перлами украшен;

Алмазный скиптр в твоих руках;

Верхи твоих огромных башен

Сияют в злате, как в лучах;

От Норда, Юга и Востока…

Идет пышное описание. Кончается стихотворение так:

Сыны твои, любимцы славы,

Красивы, храбры, величавы,

А девы – розами цветут! [205]

Салтыков-Щедрин в очерке «Дети Москвы», посвященном главным образом описанию упадка дворянства, взял этот же эпиграф, но не две строчки, как Пушкин, а семь. Первые страницы очерка целиком посвящены анализу тех исторических представлений, которые связаны с мировоззрением Дмитриева. В конце очерка мы сталкиваемся с таким замечанием:

– Да, да, в благородном пансионе воспитался, похвальные листы получал… вот и червонные валеты, и они тоже…

– И их две трети из «питомцев славы» знаю я и это. Помнишь Дмитриева.

После этого идут строки:

А помнишь ли, как ты последний стих переделал: и девок розгами секут? Видно, мы уже с малолетства «славу»-то в смешном виде любили представлять!

Стихи Дмитриева представляют собой традиционно-дворянское понимание русской истории. Пушкин приводит этот эпиграф для того, чтобы снять его следующим.

Второй эпиграф взят из поэмы Баратынского «Пиры». Поэма относится к 1821 году. Приведу из нее несколько строчек:

Как не любить родной Москвы!

Но в ней не град первопрестольный,

Не золоченые главы,

Не гул потехи колокольной,

Не сплетни вестницы-молвы

Мой ум пленили своевольный.

Я в ней люблю весельчаков,

Люблю роскошное довольство

Их продолжительных пиров,

Богатой знати хлебосольство

И дарованья поваров.

В дальнейших строках этой небольшой поэмы идет противопоставление московским пирам петербургских пиров:

Не мудрены пирушки наши,

Но не уступят их пирам.

Дело идет о пирах поэтов, о пирах, в которых принимали участие Пушкин и Дельвиг. Самого Баратынского Пушкин называл «певцом пиров».

Таким образом, в развернутом виде второй эпиграф представляет как бы отодвигание первого.

Третий – это отрывок из спора Софьи с Чацким. Пушкин выбросил указание на действующих лиц: в момент появления главы «Онегина» драма Грибоедова еще не была напечатана. Первые строки принадлежат Софье, последняя – Чацкому.

Чацкий отрицает Москву, воспетую Дмитриевым.

Эпиграфы предупреждают, что Пушкин, описывая свою Москву, дает ее реалистически, сближая ее с грибоедовским восприятием. Татьяна приезжает в мир Фамусова и становится пленницей этого мира. Город Москва подробно описан Пушкиным, и это описание прямо противоречит старинным пышным описаниям, в частности описанию Дмитриева в первом эпиграфе к главе.

Теперь перейдем к эпиграфам к главам повести «Капитанская дочка».

Все эпиграфы, относящиеся к Пугачеву, взяты из таких стихотворений, в которых строчкой позже или строчкой раньше упоминается слово «российский царь». Например, глава Х, «Осада города»:

                 Заняв луга и горы,

С вершины, как орел, бросал на град он взоры.

За станом повелел соорудить раскат

И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град.

Херасков

Это место у Хераскова выглядит так: