Читать книгу - "Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов"

до «вкуса слюны, отдающей медом», а потом объявлять все это аллегорией познания Аллаха, – в таком подходе заключалось определенное лукавство, к которому прибегали по традиции или из желания придать больше благочестия слишком сомнительным и мирским вещам. Только единицы, вроде Ибн аль-Фарида или Руми, сознательно использовали аллегории для выражения реального мистического опыта.

Хафиза иногда сравнивали с Омаром Хайамом, и для этого действительно были основания. Многие его стихи, будь они не газелями, а рубаи, моги бы сойти за произведения его знаменитого предшественника.

Все уходит из рук в этом мире, на ярмарке этой,

Где тебе продадут пустоту, где тебя непременно обманут.

Где нельзя удержать ничего, к чему сердцем привязан,

Где и троны царей легким прахом со временем станут.

Да продлятся, Хафиз, твои дни! Пей вино и не слушай советов.

Прекратим этот спор – он и так уже слишком затянут.

Как и Саади, Хафиз стал известен в Европе с XVIII века, когда началась мода на восточную поэзию и восточный стиль. Гете считал его своим поэтическим собратом и назвал второй том своего «Западно-восточного дивана» именем Хафиза. В России Пушкин написал блестящее подражание «Из Гафиза», а Фет несколько вольно перевел два десятка его стихотворений. Русские символисты Серебряного века устраивали таинственные «вечера Гафиза» во главе с философом Бердяевым, хотя это была скорей литературная игра, чем желание серьезно познакомиться с творчеством великого ширазца.

Джами

Абд ар-Рахман Джами жил в правление первых Тимуридов – сравнительно спокойное время, когда Шахрух и Улугбег установили мир в стране и покровительствовали науке и искусствам. В юности он учился в медресе Герата и Самарканда и получил прекрасное образование, что давало ему возможность сделать блестящую служебную карьеру. Но Джами предпочел выбрать путь суфия, не связанного ни с какими придворными, религиозными или научными кругами. Считается, что главную роль в этом решении сыграли его гордый и независимый нрав и отвращение к бюрократии и напыщенной учености.

Еще молодым Джами вступил в дервишское братство накшбанди, которое в Герате возглавлял шейх Саад ад-Дин Кашгари – приверженец строго ислама и традиционной веры. Суфизм Кашгари понимал как точное следование правилам шариата, усиленное аскетизмом и добровольной бедностью. Шейх спал на копне соломы и зарабатывал на хлеб, засевая пшеницей и горохом участок возле своего дома.

Нет у нас ни дома, ни имущества.

Ни о чем никакой скорби у нас нет.

Всю ночь я как собака в будке:

Суну морду в хвост и засну сладко.

Саад ад-Дин стал учителем Джами и оставался им вплоть до своей смерти, когда поэту было уже больше сорока лет. Можно не сомневаться, что Джами полностью разделял взгляды своего наставника. Как и его учитель, он проповедовал не отречение от мира, а что-то вроде монашества в миру: «Уединение в обществе и странствие на родине». Он предлагал не столько поклоняться могилам мертвых, сколько заниматься делами живых, и говорил, что людей надо любить всех и так, что даже их ошибки принимать за добрые дела: «Если полюбишь злых – ты победил всех».

Джами унаследовал от своего учителя обет бедности и весь год ходил в бумажном халате и белой тюбетейке, перепоясавшись кушаком из банного полотенца. Вид у него был настолько непритязательный, что посетители часто принимали его за прислугу. Его идеалом была тихая и скромная жизнь в кругу друзей, полная ученых занятий и мудрых книг. Хорошую книгу он ценил очень высоко и сравнивал ее с учителем, которому не надо платить, и с бутоном розы, наполненном благовонными лепестками. Он писал, что книга – это утешитель и лучший друг, дающий только наслаждения и никаких обид.

По натуре Джами не был угрюмым мизантропом, но люди в большинстве не вызывали у него особой симпатии. Он сторонился общества и старался больше молчать, несмотря на свои огромные познания и словесное мастерство. Будучи дервишем и поэтом, он не любил ни дервишей, ни поэтов. Первых он называл «людьми темными и вредными», вторых – назойливыми прихлебателями и невеждами с низкими помыслами и подлой природой. «Коротко слово поэт, но в нем сто тысяч пороков и зол».

Джами ценил немногих, зато эти немногие были действительно достойными людьми. За всю жизнь у него был один близкий друг – поэт Навои, младший его по годам, но равный по таланту и по благородству. Джами принял его в свое дервишеское братство и стал его наставником, считая истинную дружбу одним из высших состояний души. «Дружба – как радостная весть о райском блаженстве. Какова цель создания мира, как не друг?»

Важную роль в его взглядах играла философия Ибн-Араби, одного из самых темных и противоречивых суфийских богословов, вокруг которого в ученой среде разгорались жаркие дискуссии. Ибн Араби писал, что любая вера в Бога имеет смысл, даже если это религия язычников и идолопоклонников. Сам Джами был убежденным суннитом, но проявлял необыкновенную мягкость и терпимость в вопросах веры. Религиозные распри его удручали, а вражда суннитов и шиитов выводила из себя:

О юный маг века, дай мне кубок вина,

ибо от раздора суннитов и шиитов меня рвет.

Спрашивают: «Джами, ты какого толка?»

Сто благодарений Богу! Я не суннитская собака

и не шиитский осел.

Джами был известен далеко за пределами Герата. С ним искали дружбы самые именитые правители того времени: ширваншахи, Тимуриды, «Черные бараны» и османские султаны.

То привет мне пишет кесарь из Рума,

то из Индии весть посылает раджа.

От правителя царства Ирака и Тавриза приходят ко мне

непрерывно знаки внимания, постоянные дары.

Что говорить о Хорасане, его жителях и щедротах их!

Я от руки их утонул в море, полном приношений.

Полученные от царей средства Джами, как полагалось скромному суфию, тратил на строительство школ и мечетей, хотя сам никогда не пытался быть учителем и создавать свою общину. «Я не в состоянии выносить бремени шейхства», – говорил он. Он охотно признавал за собой только один талант – поэтический:

Если в Фарс пойдет караван моих стихов,

то души Саади и Хафиза выйдут ему навстречу.

В литературе Джами был мастером-универсалом. Он писал едва ли не во всех известных тогда поэтических жанрах, от лирической газели до эпических поэм, пробовал себя