Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

но как?.. Я стал думать. Ум с годами развивается, становится более гибким и сложным. А чувства ослабевают. Я стал искать способ достижения эйфории…

– Чего? – спросил Дерягин, отрываясь от блокнота.

– Надежный и безопасный для здоровья способ достижения эйфории, радости. С этого я начал. Если бы я не полез в другие части спектра, все было бы хорошо. Можно было бы уже наладить производство портативных эйфороскопов. Бело-голубые тона, красота чистая!

– Ну? – спросил помощник директора, пытаясь ухватиться за логическую нить.

– Вот вам и ну! – неожиданно и со злостью воскликнул Арсик. – Нет чистой радости. Там рядом оказалось столько всего! И печаль, и любовь, и вина, как в жизни. Чего там только не оказалось! Полный комплект… В общем, я своего добился – жизнь стала острее, все на полную катушку. Уж если тоска, так тоска! Такая, что волком воешь. А радость… – Арсик развел руками.

– Вот и смотрел бы только свою радость, Арсик. Разве не так? – участливо обратилась к нему Татьяна Павловна.

– Да-да… – вздохнул Арсик. – Но нельзя.

– Чем вы объясните возникновение конфликтов в коллективе института? – спросил Дерягин.

– Не с того конца начали, – сказал Арсик. Он повернулся ко мне и продолжал: – Знаешь, Геша, я понял, что нужно не так. Я ухожу из лаборатории.

– Почему? – спросил я.

– Так будет лучше.

– Вы твердо решили? – спросил профессор.

Арсик кивнул.

– Я думаю, администрация возражать не будет, – сказал Дерягин.

– Ах, как жалко! – вырвалось у Татьяны Павловны.

А Арсик уже достал из кармана заявление и протянул мне. Я взял листок и недоуменно повертел его в руках.

– Что же вы? Подписывайте! – сказал Дерягин.

Я написал на листке: «Не возражаю». Я даже не успел сообразить толком, что к чему, а заявление уже было подписано помощником директора.

– Вот и все, – облегченно сказал он. – Мы вас к этому не принуждали.

– Чистая правда, – сказал Арсик и вышел из кабинета.

– Все к лучшему, уважаемая Татьяна Павловна, – сказал Галилеев. – Давайте посмотрим на дело практически. Идея требует всесторонней проверки. Мы не можем проводить сеансы облучения со всеми сотрудниками. К сожалению, мы не сможем добиться такого положения, чтобы все без исключения стали ангелами с помощью установки Томашевича. А единичные ангелы нам не нужны.

– Это верно! – рассмеялся Дерягин.

Татьяна Павловна заволновалась, стала предлагать компромиссные решения. Например, создать установку пониженной мощности для приятного времяпровождения. Нечто вроде телевизора. Она сказала, что можно заинтересовать Министерство легкой промышленности.

– Да, такой удобный приборчик для пенсионеров. Успокаивающий нервы, – сказал я.

– А почему бы и нет? – сказала Татьяна Павловна.

– Ну его к богу! – сказал Дерягин.

– Чего по-настоящему жаль, так это запоминающего элемента Томашевича, – сказал профессор. – Вот здесь бы мы имели реальный выход.

И тут только я понял, что все свершилось, что поезд уже ушел, а я по собственной воле расстался с Арсиком. Как же это получилось? Почему я не защищал вместе с ним наш свет и нашу музыку? Зачем я выбрал позицию нейтрального наблюдателя?

Я полагал, что объективность важнее всего. И только теперь догадался, что никакой объективности нет, не может быть объективности, если одни люди слепые, а другие зрячие. Если ты стал зрячим, то изволь верить в то, что увидел. Изволь отстаивать свой свет, потому что иначе тьма поглотит его. Право быть зрячим нужно подтверждать все время. Каждый день, каждую минуту. В противном случае ты снова ослепнешь.

Я пришел в лабораторию в скверном расположении духа. Мне было стыдно взглянуть на наших.

Они пили чай. Дымился наш электрический самовар. Мой стакан был полон. Все сидели молча, задумчиво, но обреченности я не заметил.

– Геша, попей чайку, – сказал Арсик. – И не расстраивайся… Прости, что я тебя заранее не предупредил.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– Уеду, – сказал Арсик. – Неужели ты думаешь, что я потерял интерес? Начну по новой.

– И опять будет то же самое…

– Нет, Геша! – хитро сказал Арсик и подмигнул мне. – Теперь я умнее. Теперь я знаю, что не у всех есть душа, а значит, придется воевать.

– Геннадий Васильевич, мы тоже с Арсиком уходим, – сказала Шурочка. – Не обижайтесь.

– Кто – мы?

– Я еще, – сказала Катя. – Мы поедем на Север.

Я ничего не сказал. Крепкий горячий чай обжигал губы. Я дул на него – в стакане бежали маленькие волны, поверхность чая рябила, с нее срывался прозрачный пар. Пришла печаль и унесла меня далеко из нашей комнаты – в тихую страну, где переливался красками небосвод, изображая полярное сияние. Так вдруг захотелось посмотреть в окуляры установки, сил нет! Но она была темна, осколки линз еще валялись на верхней панели, рядом грустно и добросовестно вздыхал Игнатий Семенович.

Потом они ушли втроем, уже отъединенные от нас общим делом.

Через несколько дней мы с Игнатием Семеновичем их провожали. Девушки были настроены решительно, они повзрослели за эти дни. Ехали они в полную неизвестность, за полярный круг, в небольшой городок, где Арсику предложили работу в Институте геофизики. Шурочке и Кате ничего не предлагали, они ехали наудачу.

– Геша, добей запоминающее устройство, – сказал Арсик. – А если… – Арсик замялся. – Если что, то все схемы установки в моем письменном столе. Я взял копии.

– Понял, – сказал я.

Мы расцеловались у вагона. Девушки всплакнули. Игнатий Семенович шумно сморкался в огромный носовой платок. Шел дождь, лица у всех были мокрыми. Поезд тронулся, девушки и Арсик вспрыгнули в тамбур и долго махали нам руками. Потом мы с Игнатием Семеновичем шли по длинному, бесконечному перрону.

Уход трех сотрудников из лаборатории расценили как провал моей деятельности начальника. Мы с Игнатием Семеновичем снова влились в лабораторию профессора Галилеева. Территориально изменения нас не затронули, мы остались в той же комнате, рядом с разрушенной установкой.

К нам часто приходили те, кто пользовался светом Арсика. Я не предполагал, что мы успели создать себе столько союзников. Установка была разбита, но теперь она будто излучала невидимый свет. Мне всегда казалось, что хороших людей больше, чем плохих. Теперь я в этом убедился. Люди стали мягче и душевнее относиться друг к другу, а те, кто вел с нами войну – бездельники, карьеристы, – потихоньку стали уходить из института. Арсик зря поторопился с отъездом.

Даже профессор Галилеев на одном из заседаний отметил, что «последствия экспериментов Томашевича оказались неожиданно благоприятными и заслуживающими серьезного анализа». Но продолжать дело на том же уровне было некому. Это только так говорится, что незаменимых людей нет. На самом деле Арсик был незаменим со своей головой и, главное, со своим нравственным подходом к делу.

Прошло какое-то время, и мы со стариком наряду с работой над цифровыми оптическими устройствами стали восстанавливать установку Арсика. Его записи, найденные в столе, представляли собой удивительное сочетание точных