Читать книгу - "Ожидается снег - Екатерина Огнева"

заранее, какие будут побочные эффекты и на кого они подействуют. Эта пакость бьет по площадям и вредит не только объекту воздействия, но и всем, кто просто мимо пробегает. И воздействует на них потом еще долго, а то и вовсе на всю жизнь остается. А если учесть, что создатели этих артефактов добывают для них ингредиенты на кладбищах… Тоже дело подсудное, между прочим. Развелось что-то в последнее время вот такого вот… — доктор тряс пальцем, подбирая приличное слово, — … таких опасных самоделок. Вы бы занялись, господа сыщики.

— Займемся, доктор, непременно. Только давайте сперва этого допросим.

— Допросим, куда он денется. Почистим сперва ему головенку его несчастную, и всё будет. Анестезию умеешь делать или я помощника позову?

— Справимся.

Еще два часа совместных усилий Маргареты и доктора потребовалось, чтобы бедолага Бендт начал отвечать что-то связное и более-менее понятное. На всякий случай она держала его под легким гипнозом, но архивариус все равно морщился, как будто у него сильно болела голова, и на большинство ее вопросов отвечал «Не помню».

— Почему вас так долго не было на работе?

— Я… не помню… был болен. Он обманул меня, мерзкий чинуша, наколдовал что-то, а я ведь имел полное право изменить цену!

— Цену на что?

— На предмет. Особой важности и ценности. Вам не понять, это музейная вещь!

— Кому вы пытались ее продать?

— Не помню… Имя у него такое… Помнил, теперь не помню. Три года на одни конвенты ходили… Алекс, Андерс… Паульсен, Вольсен…

— Аксель? Поульсен? — Маргарета нашла нужное сочетание. Сходилось. — Погодите, вы тоже член Ордена Кристальной Совы?

— Я этого и не скрывал, фрекен, — к Бендту на миг вернулось прежнее высокомерие. — Ох, ничего не помню, как я вернусь к работе, фрекен, меня же могут уволить…

— Погодите, так вы пытались что-то продать герру Поульсену?

— Да, наверное, его звали так. Но я не могу сказать. Вы меня арестуете.

Она терпеть не могла допрос под гипнозом. Как бы ты четко не ставил вопросы, разум допрашиваемого норовил отскочить в совсем неожиданном направлении.

— Я вас и так арестую за сокрытие важных улик и препятствование следствию, — терпеливо повторила Маргарета.

— Я не хотел! Я передумал! Я бы принес ее обратно, и никто бы не заметил…

— Герр Бендт, просто поделитесь с нами, и вам сразу станет легче.

«Скажите вслух, чтобы мне не пришлось выдавливать из вас по капле…»

— Архивариус Бендт, фрекен. Ко мне нужно обращаться именно так! — кажется, он сел на любимую лошадку, и может она уже довезет его, куда им нужно? — Я архивариус, и я понимаю, что такую редкость, как «Некоторые наговоры северных народов Дальгрии» Гравье нельзя держать просто на полке в шкафу. Они не понимают, никто не понимает! Маги, люди, альвы… Если им не нужно, то может кто-то другой смог бы понять, оценить… И, между прочим, хорошие деньги! И то продешевил, а этот… Как вы сказали его зовут? Я передумал, я хотел ее вернуть, честное слово! А он ударил меня такой гадостью… А как я пришел домой? Вы не знаете?

Маргарета покачала головой.

— Я — нет. А вы? Не помните?

— Нет… не помню. Ничего не помню.

Он весь как-то мелко затрясся, хлюпнул носом, принялся тереть лицо руками.

Маргарета не сразу поняла, что этот неприятный во всех отношениях тип, да еще и вор — плачет.

— Кажется, кто-то понял, что именно натворил, — тихонько прокомментировал эту картину доктор Эриксен, — и что за это грозит. Вот все они так — сначала хорохорятся, а потом плачут. А подумать заранее трудно что ли?

Маргарета вздохнула.

— Чистосердечное признание, герр Бендт, облегчит вашу дальнейшую судьбу. Я сейчас сниму заклинание, и вы вернетесь в состояние полной осознанности. И подумаете, как поступить дальше. Лично я рекомендовала бы вам и дальше сотрудничать со следствием. Особенно учитывая то, что герр Поульсен мертв.

Глава 8

19 ноября 1926 года

Снег пошел ночью. К утру город посветлел, засеребрился, превратившись в открыточную версию себя. Мальчишки бежали в порт, поглазеть на корабли — принц Фредерик вот-вот должен был вернуться. По дороге они перекидывались снежками и с хохотом уворачивались от сердитых лавочников. Какой-то поэт, подойдя к окну, решил, что он станет домоседом до весны. В витринах появились рождественские украшения, даже страховые агенства и нотариусы сочли своим долгом повесить рядом с вывеской хотя бы одну чахлую еловую ветку.

В королевском дворце начались приготовления к ежегодному Зимнему балу. Уборка зала, стирка занавесей, чистка серебра и хрусталя. Распределение приглашений было в высшей степени нервным делом, так что те, кто этим занимались, запасались успокоительными каплями и непреклонностью.

На севере хольды, прошлые и будущие, кружились в небе. Внизу молча наблюдали за их плясками тролли. Альвов, которых и так было немного, почти перестали встречать на улицах городов. Смерть солнца и его воскрешение требуют одиночества.

Под зубцы колеса года ушли осенние сомнения и летняя беззаботность. Зима несла определенность и совсем немного времени, чтобы ответить себе на нужные вопросы.

Эрик Мёллер всегда любил зиму. В детстве его едва можно было оттащить от окна, если шел снег. Зима была красивой и понятной. Каждая снежинка — словно часть доказательства сложной теоремы, давно забытой, но пытающейся что-то напомнить людям. Может, поэтому математика, а потом и более сложные вещи давались ему так легко. Они были понятны и красивы, одного без другого не существовало.

Он не прекратил так думать даже в десять лет, когда заблудился в лесу возле родительского имения. Стемнело, поднялся ветер. Он бы выбрался сам, даже ночью, можно было ориентироваться на горы, на звезды. Но метель не утихала, застилая глаза.

Он спрятался под большой елью, чьи лапы почти доставали до земли. Было еще не холодно, хотя он промочил ноги. Он помнил, что спать нельзя, но ветер звучал почти как колыбельная, и веки опускались сами собой. Эрик решил чуть-чуть передохнуть, капельку, а потом он дождется рассвета, метель стихнет, и можно будет пойти домой. Ничего сложного.

Он проснулся от того, что что-то задело его по лицу. Было очень холодно, глаза открывались, словно старая дверь в погреб — нехотя, с трудом. Руки и ноги едва слушались. Он не испугался тогда, в десять лет смерть кажется чем-то придуманным и далеким. Фигура в белом в самом углу картины.

Эрик поднял еловые ветви. Метели не было, в черном небе снежной взвесью кружили звезды. На поляне стояла женщина в белом.

Ее лицо складывалось из снежинок и света, ничего красивее с