Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Нет, – услышал я свой собственный голос. – В тебе зарождаешься только ты.

– А кто же я?! – возопил я беззвучно. – Кто я?!

– Все, – ответил голос.

– Как может часть равняться целому?

– Смотри… – сказал голос. – Смотри!

И я увидел строчки неведомых письмен, которые дрожали, как надписи в беззвучном кино. Потому что на буквы этих строк все время накладывались буквы других письмен. Количество букв в строке все время было одно и то же, но прочесть их было нельзя, потому что письмена все время менялись, превращаясь одни в другие, становясь шифром мифа неведомого кода.

Строки извивались, как змеи, дрожали и, пружинисто сплетаясь, вспыхивали беззвучными искрами, и искры превращались в звезды. И я увидел дрожащие звезды, к которым со всех сторон сбегались лучи света, сгоняя звезды в кучи и вихри. А не так, как всегда, когда лучи разлетались от звезд.

И я, Зотов, вижу природный катаклизм, рождение любви.

Наверно, такое было на виноградниках, когда родился Дионис, но казалось, что это было, когда и Дионис еще не родился.

Клонило и трепало ветром кусты, луна скакала по облакам, как козочка, беззвучный хруст стоял в лесу, и листья лепили беззвучные пощечины. Помойки и нужники пустырей переворачивались могучей невидимой рукой, из них сыпалась гнилая сволочь и слизь, громоздилась в холмы и тут же зарастала лесом и подлеском. И меж стволов колюче вставали на дыбы кружевные олени. И в камышах мелькало гибкое светлое прекрасное тело Сиринги, песенки Тростника.

Все летело навстречу, и ни к чему нельзя было прикоснуться: рука недотягивалась до желанного – еще сантиметр, еще миллиметр, еще микрон, – но рука не дотягивалась.

– Отец, не смотри! – крикнул яростный голос Витьки. – Отец, не смотри! Нельзя! Очнись! Это тебе не надо!..

– Витька, ты полюбил? – спросил я.

– Да, отец, – сказал он. – Навеки.

2

Ах, Зотов, Зотов, старая орясина, когда же это все началось? Может быть, когда Таня ходила к старику Непрядину? А может, еще раньше, когда Петр-первый Таню щупал? В каком же году он Таню щупал? Ах, Петр Алексеич, исторические события надо помнить… Вспомнил? Ага. Это началось, когда брат в лапту играл посередь улицы, а Ванька Щекин заорал:

– Николай-второй, беги!

Колька побежал до черты, а его господин за ворот – цап!

– Тебя как назвали?

– Николай-второй.

Господин ему по шее, по шее.

– За что, дяденька?

– Веди к отцу, а то полицию кликну! – И свисток.

– Не свисти, дяденька.

Пришли к деду. Господин сыщик все выяснил и спрашивает:

– Почему твоего внука царским именем зовут?

Дед говорит:

– Он у нас, Колька, родился вторым, а Петр – первым у нас родился.

– Как это Петр – первый?

– Петька! Спрыгни с сарая! Покажись господину сыщику!

Он спрыгнул, рубаху заправил и говорит:

– Ну чего?

А ростом он был орясина пятнадцати лет.

– Я вас всех, все ваше отродье упеку! Сопливцам своим государевы имена давать!

– Имена по святцам, – говорит дед. – А что Петр у нас родился первый, а Николай вторым – это дело Божье. Имена поп давал, а мы не против.

– Дедушка, – говорит Петр-первый. – Может, ребят кликнуть?

– Не надо… Сам уйдет… Иди, господин сыщик, иди. У нас в семье горе, не до тебя, – говорит дед. – Родной человек помер. А Колька не сам себя назвал, его ребятишки так кличут. Иди, господин сыщик, иди… Места у нас глухие, не ровен час, случится что, иди.

Господин сыщик и ушел.

А дед отвел Кольку за сараи и выпорол.

Лупил и приговаривал:

– Запомни этот день, Николай-второй, запомни этот день… Запомнил? Или еще добавить, Николай-второй?

– За что бьешь? – орет Колька. – Не я виноват! Сами назвали!

– Не за то бью, что назвали, а чтобы запомнил этот день на всю жизнь… Родной нам человек помер, граф Лев Николаевич Толстой, народный заступник.

Стало быть, это приключилось в 1910 году.

С этого дня, как дед выпорол Николая-второго, Зотов начал жить сознательной жизнью и даже мыслить общественно.

Род Зотовых имел происхождение канцелярское. Писарь на фабрике, составляя список нанятых на работу, услышал в конце перечня: «Серегин, Изотов», ошибкой записал: «Серегин и Зотов». И тем сделал деда Афанасия первым в роду.

Дед спорить не стал, время было голодное, а дед был неблагонадежный, поскольку не только переплетал старые книги, но и читал их, что ввело его в гордыню, которая и привела к мысли, что род его не хуже царского.

Кроме Петра-первого и Николая-второго, были еще Александр – третий, Иван – четвертый. И еще царь Афанасий-немой и царица Дуська – на них царских номеров не хватило. Так и ходили ненумерованные.

Афанасий был назван в честь деда Афанасия Зотова, первого в роду, и был немой, а Дуська – в честь бабушки Евдокии, в девичестве Громобоевой.

Дед рассказывал: «Громобоевы же произошли от небесного явления. Бабка нашей бабушки разрешилась от бремени мальчиком, когда в сухую погоду огненный шар пролетел тихо через комнату роженицы и разорвался у колодца. Через некоторое время закричал новорожденный голосом беспредельной ужасности, за что был по совокупности причин назван Громобоем».

А отец Петра-первого, папанька Алексей Зотов? О нем позже – когда из тюрьмы выйдет.

И в зотовском роду было все, что полагается, – и самозванцы, и дворцовые перевороты, и смертоубийства, и победы. И отличались Зотовы от Романовых только двумя отличками – Зотовы работали, а Романовы нет, Зотовы на войну ходили сами, а Романовы посылали других.

А что касается там образования или разговоров на непонятном языке – то в этом Зотовы от них не отставали.

– Ой, Петенька, не надо!..

– Не бойся, Таня, женюсь…

– А на что жить будем?

– На что все, на то и мы.

А погода была – всем погодам погода! А в журнале «Нива» объявление напечатано про знамение времени – СКОРОСТЬ. А в конце восклицание: «СОРОК ВЕРСТ В ЧАС! КТО ВАС ДОГОНИТ?! СПЕШИТЕ ЖИТЬ!»

А Петра-первого Зотова торопить было незачем. Ему шестнадцать, и Тане Котельниковой – шестнадцать. Отца ее в пятом году забили на фабрике Шмита, а мать к Асташенкову в питейное подалась помои таскать, у Асташенковых дом с ротондой, четыре трактира по всей Белокаменной, и в каждом – по «маркизе». Все маркизы в теле, а жена – тощая метла, ему с ней неинтересно. Сын в университете римские права переписывает, дочь на арфе гудит – ногами обхватит и пальцами вцепится, а учитель над нею: ко-ко-ко… ко-ко-ко… дора, фа-соля, ляси – и за пазуху заглядывает. У всех нужники на пустыре, на одно очко, а у Асташенковых – в доме, фаянсовый, сидячий с синей надписью – на донышке с лужицей, и ручка белая на цепи. Ей-бо! Не вру. Потяни – все в Яузу унесет! Двадцатый век! Таня рассказывала – она там прибиралась.

– Ой, Петенька, не надо!

– Не бойся, Таня, женюсь…

– А на что жить будем?

– На