Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

роняя слёзы умиления. Просто иных вещей из моей прошлой, доприютской жизни у меня не водилось в принципе, а швыряться единственным наследством — непроходимая, идиотская глупость даже по суровым меркам Лодена.

Теперь о том, с какой стати двенадцатилетних подростков, не успевших даже жизни толком понюхать, гонят за триста миль от родного города и укладывают спать под замком в глухих стенах.

Каждый год всех, кому стукнуло двенадцать, княжество погружает в Первое Сновидение. Закон суров, слеп и един абсолютно для всех: будь ты хоть изнеженный княжеский отпрыск в бархате и шелках, хоть плотный, раскормленный на сметане сын мельника, хоть тощий приютский голодранец вроде меня, у которого все рёбра можно пересчитать через ветхую рубаху. Три долгие ночи твоё тело неподвижно лежит на жёсткой казённой койке. А там, в мире глубокого сна, в бесконечных чёрных Песках, тем временем протекает неделя-другая, а то и больше. Тот, кто сумеет выжить в этом безумном пекле, не сойти с ума, не дать тьме сожрать себя и добраться до ослепительного столба света на горизонте, — проснётся. Если очень сильно повезёт, то и проснётся с даром, став кем-то большим, чем просто кусок дешёвого мяса с номером на бирке. Станет сновидцем, ходоком за грань.

Кто не дошёл до света, не проснётся уже никогда. Его сознание просто сгорит или растворится в абсолютной черноте. На третье утро его койку равнодушно освобождают для следующего испытуемого. Гробы для нас сколачивают из самых тонких, смолистых сосновых досок. Лёгкие, дешёвые гробы. Чего на безродных сирот лишнюю крону тратить, государственная казна не резиновая.

В прошлом году из лоденской партии — а это восемьдесят шесть детей со всего нашего огромного, серого округа — очнулись семьдесят девять. Пятеро счастливчиков обрели дар, немедленно став гордостью и собственностью княжества. Семеро не вернулись. Семь лёгких гробов закопали на пустыре за городом под мелким дождём.

Эти сухие цифры вдалбливали нам в головы так часто, так старательно выписывая их белым мелом на классной доске, что они давно перестали пугать. Почти перестали. Мозг человека — удивительная, изворотливая штука, он привыкает ко всему, даже к математической вероятности подохнуть, не дожив до первых юношеских усов на верхней губе.

Но по-настоящему меня волновало совсем другое число. Единственное число, ради которого стоило терпеть весь этот смертельный цирк. Если сирота выходит из Дома живым и с даром, казна отваливает ему ровно двести крон подъёмных денег и пристраивает в хорошую государственную артель, под начало опытных мастеров. Двести крон! Я в жизни не держал в своих руках больше двадцати медяков, и то только тогда, когда надрывая спину таскал вонючие мешки с гнилой картошкой на рынке, сдирая кожу в кровь. За такие бешеные деньжищи я был готов смотреть любые кошмары хоть до самой старости, лезть в самое пекло с голыми руками и грызть глотки любым чудовищам из областей. Собственно, ровно это от нас и требовалось в итоге.

— Партия, становись! — рявкнул с порога Брам, разом вырывая меня из размышлений о грядущем богатстве. Голос у него был как корабельный гудок во время шторма.

Брам был нашим бессменным воспитателем. Грузный, квадратный, как старый платяной шкаф из морёного дуба, с вечно красным, обветренным до состояния кирпича лицом и пудовыми кулаками размером с хорошую пивную кружку. Он возил такие партии смертников в Виндхольм уже десятый год подряд и знал, кажется, все возможные приметы и суеверия на свете. На железные ворота приюта при выходе не оглядывайся — ни за что не вернёшься; в вагоне не смей насвистывать — сквозняком душу выдует; ничего дорогого сердцу с собой не бери — иначе сон приметит твою привязанность, вцепится в неё мёртвой хваткой и отнимет. За «дорогое сердцу» я не переживал от слова «совсем»: отнимать у меня было категорически нечего. Разве что ту самую жёлтую костяшку на шее, но её ценность для мироздания была крайне сомнительна.

Мы неуклюже выстроились в холодном, промозглом дворе, ёжась от ледяного утреннего ветра, который бесцеремонно забирался под тонкие застиранные пальто. Брам тяжело, вперевалочку прошёл вдоль нашей нестройной, жалкой шеренги, сурово дёргая каждого за воротник. Если какая-нибудь пуговица держалась на честном слове, на одной гнилой нитке, он её тут же отрывал резким, привычным движением и прятал в свой необъятный, бездонный карман. В столичном Доме нам всё равно выдадут чистые казённые рубахи до пят, а пуговица в скудном приютском хозяйстве всегда пригодится. Разбрасываться государственными вещами Брам категорически не любил.

В прошлом году Брам увёз в Виндхольм восьмерых приютских ребят. Обратно, в Лоден, привёз только шестерых. Две пустые, застеленные серыми солдатскими одеялами койки в нашей огромной спальне ещё очень долго мозолили всем глаза, напоминая о цене билета, пока по осени на них не положили сопливых новеньких.

— Чего дрожишь, щенок? — негромко, почти беззлобно спросил он, грузно останавливаясь напротив меня и дёргая мой истёртый воротник. Его шершавый, мозолистый, как столярный рашпиль, большой палец мазнул по свежей, ещё влажной ссадине на моей костяшке. Заметив тёмную кровь, воспитатель привычно, на автомате сделал вид, что ничего не видел. Старая приютская привычка, въевшаяся в подкорку, — не замечать того, за что не можешь немедленно наказать или с чего не можешь поиметь личную выгоду.

— Зябко, — ровным, ничего не выражающим голосом соврал я, упрямо глядя ему прямо в массивный подбородок с жёсткой седой щетиной.

— Ну-ну, — тяжело хмыкнул Брам, и в этом коротком звуке было гораздо больше мрачного понимания, чем мне бы сейчас хотелось. — Зябко ему. Шагом марш за ворота, пока я не передумал.

* * *

На городском вокзале, посреди густых клубов угольного дыма и режущего уши шипения стравливаемого пара, нас дожидался эшелон особого назначения. Громадная, лязгающая железом машина. Четыре длинных общих вагона-теплушки для черни, два классных вагона с чистыми стёклами и кружевными занавесочками для благородных, а в самом хвосте состава — броневагон военного сопровождения. Тяжёлый, клёпаный толстенными листами стали, выкрашенный в тусклый серый цвет, с хищной, приземистой башенкой станкового пулемёта на крыше. Я видел такие грозные штуки на старых вербовочных плакатах, но там они казались какими-то надёжными, правильными защитниками рубежей. Вживую же эта стальная, абсолютно слепая коробка внушала лишь первобытную, сосущую под ложечкой тревогу.

Путь до Виндхольма шёл самым краем мёртвых земель, сквозь так называемую Гиблую милю. Гиблое место, проклятая земля, о которой взрослые говорили только сдавленным шёпотом на ночных кухнях, озираясь по сторонам. Поэтому раз в год, когда наступало время везти очередную партию детей на инициацию, железную дорогу охраняли со всей