Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Из головы с треском выдернуло клочок. Короткий, с мужскую ладонь. Как у Сандры тот пропавший год, только маленький. Быстрый рывок — и куска меня не стало.

Я с хрипом отдёрнул ногу, попятившись назад. Полоса тут же осела, потеряв живой край, потеряв цель, и снова стала ровной, ленивой границей.

А я стоял, дышал как загнанный конь, и с ужасом обнаружил, что абсолютно не помню, как мы спускались с верхней гряды к обрыву дороги. Совсем. Начисто. Кусок пути, пара минут моей жизни выпали с концами. Был спуск — и нет спуска. Гладкий, стерильный провал в памяти, ничем не заполненный.

Это была малая цена. Самая ничтожная плата, какую только берут в Песках за ошибку. Но я теперь лично знал на вкус, каково это — когда из тебя живьём, без ножа вынимают кусок тебя самого, и ты, стоя на ногах, даже не помнишь, что именно у тебя украли.

Я всё ещё держал Ариану за шкирку, вздёрнув её над землёй. Она висела на моей руке, бледная как мел, с огромными глазами, и беззвучно открывала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— В след, — прохрипел я ей в лицо. — Быстро. И не реви. Реветь будешь потом, на той стороне, если дойдём.

Я отпустил её. Она рухнула в мой отпечаток, вцепилась в Сандру. Сандра молча, закусив губу до крови, подобрала под себя нас обеих слухом, нащупала моё напряжённое плечо.

И мы пошли дальше. Снова нога в ногу. По одному грязному отпечатку на троих. Мимо невидимой полосы, что снова улеглась поудобнее и поползла рядом с нами ровно, по-хозяйски, деловито, как ни в чём не бывало.

Шаг. Шаг. Кромка её жуткого брюха, которого не существует в природе, скользила в полушаге справа.

И вдруг — песок впереди стал просто песком. Ровным, непотревоженным. Без неё.

Мы прошли её насквозь.

* * *

Я отвёл их шагов на тридцать вперёд, на чистое, безопасное поле, и только тогда остановился и позволил всем сесть.

Ариана кулем осела на песок, обхватила колени руками и мелко затряслась, всхлипывая. Теперь можно. Теперь реви сколько влезет, слёз не жалко. Сандра грузно опустилась рядом, привалилась к ней своим острым плечом, нашла в темноте её ледяную ладонь и сжала.

— Я её не слышала, — сказала Сандра. Говорила она тихо, но в голосе звенела лютая, жгучая злость на саму себя. — Всю дорогу не слышала. Я твои уши, Марк. Я должна слышать каждую песчинку, каждую тварь, что ползёт на полшага сбоку от нас. А там для меня была глухая дыра. Я вела вас и даже не знала, мимо какой смерти веду. Я бесполезна.

— Ты не уши, — жёстко отрезал я. — Ты вела по моему плечу. Не сбилась ни на дюйм. И довела. Всё. Хватит себя жрать.

Ариана подняла на меня мокрое, перемазанное грязью лицо. Губы её тряслись.

— В наших книгах их звали не тварями, — сказала она. Её опять понесло в выученное зазубренное знание, как всегда бывало, когда ей становилось невыносимо страшно. Старый дом Сольвей лечил панику правильными словами. — Обычная тварь убивает только тело. Мясо. А эта отнимает само имя. Сотрёт человека с песка — и его больше нет. Нигде. Не в Песках, не в мирах, не дома. Никто никогда не вспомнит, что он вообще жил, дышал, любил. В старых книгах сами собой выцветут записи о нём. Считалось… — Она тяжело, с надрывом сглотнула. — Считалось, что это хуже смерти. Мёртвого хотя бы хоронят. Поминают. А этого и оплакать уже некому, потому что плакать не о ком.

— Подметальщик, — сказал я, глядя в темноту.

— Подметальщик, — послушно кивнула она.

Я остался стоять. Не сел. Я развернулся и смотрел назад. Туда, откуда мы пришли.

Полоса не растворилась в воздухе. Не ушла под песок, как ушла бы обычная сытая тварь, которой расхотелось охотиться. Она неспешно доползла до того места, где наша старая дорога утыкалась в горизонт зарницы. Развернулась всем своим длинным, текучим, невидимым телом.

И потекла туда же, куда шли мы.

К молниям. К выходу. По нашей дороге, далеко впереди нас. Медленно, неспешно, деловито. Как старательный дворник идёт впереди похоронной процессии и прибирает мусор.

Туда же. Прямо туда, куда надо было нам.

Я стоял, обдуваемый ледяным ветром изнанки, смотрел ей вслед, и в моей дурной голове медленно, как тяжёлые мельничные жернова, ворочались две мысли. Обе на редкость скверные.

Первая: почему именно я? Почему абсолютное забвение, которое вынимает людей из этого мира под чистый ноль, обошло меня стороной, как ручей обходит вбитый камень? Из-за этой дурацкой гладкой костяшки на груди с выжженным знаком, которого я не умею прочесть? Или из-за того, что я и так сирота без имени? У меня нет фамилии, я восемьдесят шестой по приютской книге, меня никто не ждёт и не вспомнит. Может, у меня просто нечего стирать? Не за что зацепиться? Как лощине тогда было нечем меня позвать, потому что у меня нет счастливых воспоминаний? Я не знал точного ответа. И тот, и другой вариант выходили одинаково паршивыми и холодными. Забвение обошло меня, потому что меня в этом мире и так почти нет.

А вторая мысль была ещё хуже. Она пугала меня до дрожи в пальцах.

Я смотрел вслед уползающей полосе и понимал, что смотрю не с ужасом. Не с омерзением.

А с острым, голодным интересом. С тем самым зудом в кончиках пальцев, с каким я когда-то жадно смотрел на кованый боевой крюк в лапах пёсьеголового или на хороший, дорогой чужой клинок. Я смотрел, как эта безликая тварь вынимает живое место из ткани мира, и ловил себя на мысли: я бы тоже так хотел. Я хочу так уметь. Моя домашняя ручная темнота, что только гасит присутствие от глаз — она бы с радостью поучилась у этой твари. Она бы с удовольствием научилась вынимать людей насовсем. Она была ей как сестра. Младшая, злая, очень голодная и способная сестра.

Я шёл за стирателем к молниям не только сапогами. Я шёл за ним всем своим чёрным нутром.

— Идти можешь? — хрипло спросила Сандра, не поднимая опущенной головы.

— Могу, — сказал я ровным голосом.

И не двинулся с места.

Полоса неумолимо уползала к зарнице, старательно прибирая и стирая нашу дорогу далеко впереди нас. Нам было точно туда же. И всю оставшуюся долгую дорогу до выхода нам предстояло идти по вычищенному следу того, кто стирает любые следы.

И я, глядя