Читать книгу - "Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант"

Но воспоминания об Аннет Валлон мучили его совесть. Не стоит ли ему выяснить с ней отношения, прежде чем просить Мэри взять его с собой? 9 июля 1802 года он и Дороти покинули Грасмир, отправившись на карете и пешком в нынешний дом Мэри в Гэллоу-Хилл. 26 июля они выехали из Гэллоу-Хилла на карете в Лондон. Там, потрясенный величием города, видневшегося ранним утром с Вестминстерского моста, Вордсворт написал один из своих многочисленных памятных сонетов — «Нет на земле ничего прекрасней».50 Они отправились в Дувр, переправились на пакетботе через Ла-Манш и 31 июля обнаружили Аннет и ее девятилетнюю дочь Кэролайн, ожидавших их в Кале.

Мы не знаем, к какому соглашению они пришли; известно лишь, что четырнадцать лет спустя, когда Каролина вышла замуж, Вордсворт, в то время процветавший, назначил ей ренту в тридцать фунтов (750?). Четверо оставались в Кале в течение четырех недель, гуляя по берегу моря в полном согласии. Вордсворт написал еще один превосходный сонет — «Вечер чудесный, тихий и свободный, / Святое время тихое, как монахиня, / Дышит обожанием», — закончив его благословением для Кэролайн. 29 августа Вордсворт и Дороти отправились в Дувр и Лондон. Судя по всему, он не торопился, поскольку брат и сестра вернулись в Гэллоу-Хилл только 24 сентября.

4 октября 1802 года Уильям и Мэри поженились. Никаких подарков невеста не получила, поскольку ее родственники не одобряли брак Мэри с «бродягой».51 Дороти, которая совсем недавно писала об Уильяме в своем дневнике как о «моем возлюбленном», не могла позволить себе присутствовать на церемонии. «Ее чувства были почти неконтролируемы».52 Она поднялась наверх и лежала «почти в беспамятстве», пока Сара Хатчинсон не сообщила ей, что «они возвращаются» из церкви. «Это, — писала она в дневнике в тот день, — заставило меня встать с постели, где я лежала, и я двигалась, сама не зная как…. быстрее, чем могли нести меня мои силы, пока не встретила моего возлюбленного Уильяма и не упала на его грудь. Он и Джон Хатчинсон привели меня в дом, и там я осталась, чтобы поприветствовать мою дорогую Мэри».

В тот же день в фаэтоне поэт, его жена и сестра отправились в долгую поездку в Грасмир. Дороти постепенно приспособилась к ménage à trois и вскоре научилась любить Мэри как сестру и наперсницу. Кроме того, Мэри приносила в дом свой собственный доход в двадцать фунтов в год. Когда Лоутеры наконец получили деньги, они подняли семью до уровня буржуазного комфорта. Уильям стал ярым патриотом и записался в грасмирские волонтеры для внутренней обороны Англии от Наполеона.

К грасмирской идиллии относятся лучшие стихи Вордсворта («К бабочке»); мощный сонет к Мильтону; ода «Решимость и независимость», воспевающая его собственную меланхолию; и (между 1803 и 1806 годами) самое знаменитое из всех его сочинений — «Представления о бессмертии из воспоминаний о раннем детстве». Редко какая философская фантазия была выражена так красиво.

Она начинается с мрачной ноты о его слабеющем зрении: «Повернуть я могу куда угодно, / Ночью или днем, / То, что я видел, я теперь не могу больше видеть». Он делает это символом того, что наши идеалистические представления исчезают вместе с юностью — «Where is it now, the glory and the dream?» — и задается вопросом, не являются ли беспомощные чудеса, которыми мы становимся при рождении, выходцами из небесного дома, память о котором освещает наше детство и угасает по мере взросления:

Наше рождение — лишь сон и забвение; Душа, которая восходит вместе с нами, звезда нашей жизни, В другом месте он был настроен по-другому, И приходит издалека; Не в полном забвении, И не в полной наготе, Но мы идем за облаками славы. От Бога, который является нашим домом; Небеса лежат вокруг нас в младенчестве! Тени тюремной камеры начинают смыкаться. На растущего мальчика, Но он видит свет и то, откуда он исходит, Он видит это в своей радости;… В конце концов человек замечает, что она исчезает, И исчезают в свете обычного дня. Поэтому поэт приветствует ребенка как Ты лучший философ, который все еще хранит Наследие твое…. Ты, над кем бессмертие твое Отродья, подобные Дню… Но даже у нас, взрослых, есть смутное осознание того, что горизонт потерян. Пустые опасения существа Перемещение в неосознанных мирах… Наши души видят это бессмертное море. Что привело нас сюда, Могут в одно мгновение отправиться туда, Посмотрите, как дети играют на берегу, И слышите, как могучие воды катятся все дальше и дальше.

Это теология антропологии: ребенок, все еще животное, радуется своим животным движениям, конечностям и свободе; возмущается любым одеянием, запретом и ограничением; внутренне тоскует по свободе животной жизни и движения в поле или лесу, в море или воздухе, и медленно, с негодованием теряет эти свободы по мере того, как ребенок становится взрослым, а молодежь подчиняется цивилизации. Но Вордсворт не желал ничего подобного; он вспоминал Пифагора и надеялся найти в нем некий мост к своему детскому кредо. Стареющий человек ищет лоно своих чувств, как и своей жизни.