Читать книгу - "Век Людовика XIV - Уильям Джеймс Дюрант"

дворянин, поручил ему написать итальянское изложение еврейского ритуала. Готовя эту «Историю еврейских ритуалов» (1637), Лео пришел к выводу, что многие традиционные церемонии, оторванные от своей первоначальной цели, утратили значимость. В анонимной работе «Кол Сакал» он предложил пересмотреть и упростить еврейские молитвы и обряды, отменить диетические законы и сократить количество и строгость священных дней. В этой же книге он критиковал раввинистический иудаизм как массу неоправданных усложнений, добавленных к подлинному еврейскому закону; он призывал вернуться от Талмуда к Библии, но распространил свои ереси на саму Библию, даже на все Моисеево откровение. Он оставил этот революционный пронунциаменто неопубликованным, а когда после его смерти (1648) его нашли среди его бумаг, к нему прилагался сопутствующий трактат, защищающий ортодоксальный иудаизм. Ни один из них не увидел свет до 1852 года. Если бы Лев осмелился опубликовать Kol Sakal при жизни, реформистский иудаизм мог бы зародиться в XVII веке. Он был слишком умен, чтобы предвидеть историю.

Самым трагичным из еврейских еретиков был Уриэль Акоста из Амстердама. Его отец происходил из семьи марранов, обосновавшейся в Опорто и полностью перешедшей в католическую веру. Габриэль, как называли юношу в Португалии, получил образование у иезуитов, которые пугали его проповедями об аде, но оттачивали его ум схоластической философией. Изучая Библию, он был поражен тем, что церковь признала Ветхий Завет Словом Божьим, а Христос и двенадцать апостолов приняли Моисеев закон. Он пришел к выводу, что иудаизм был божественным, усомнился в праве святого Павла отделять христианство от иудаизма и решил при первой же возможности вернуться к вере своих предков. Он уговорил свою мать и братьев (отец уже умер) присоединиться к попытке ускользнуть от инквизиции и бежать из Португалии. После многих опасностей они добрались до Амстердама (ок. 1617 г.). Там Габриэль сменил имя на Уриэль, и семья стала членом португальской общины.

Но тот же дух исследования и независимого мышления, который заставил его покинуть церковь, заставил его чувствовать себя неуютно в рамках столь же строгих догм синагоги. Его шокировало пристрастие даже ученых раввинов Амстердама к интеллектуальным пакостям Кабалы. Он смело обличал своих новых единомышленников за обряды и предписания, которые не имели очевидного основания в Библии и порой, по его мнению, шли вразрез с библейскими путями. Поскольку он плохо разбирался в истории, то считал большой ошибкой, что еврейские ритуалы и верования изменились за девятнадцать сотен лет. Как раньше он возвращался от Нового Завета к Ветхому, так теперь он призывал вернуться от Талмуда к Библии. В 1616 году он опубликовал в Гамбурге португальский трактат «Propostas contra a tradiçāo-аргументы против традиций, на которых был основан Талмуд». Он послал копию в еврейскую общину в Венеции, которая объявила о его запрете (1618), а Лео Модена, который сам был еретиком, в силу своего положения в раввинате должен был опровергнуть утверждение Акосты о том, что постановления раввинов во многих случаях не имеют оснований в Писании. Амстердамские раввины, которых он называл фарисеями, предупредили Акосту, что они тоже запретят его, если он не откажется от своих слов. Он отказался и открыто пренебрег правилами синагоги. На него было наложено отлучение (1623 г.), исключающее его из всех отношений с собратьями-евреями. Теперь его сторонились даже родственники, а поскольку он еще не выучил голландский язык, то оказался без единого друга. Дети забрасывали его камнями на улицах.

В горечи своей изоляции он (как и Спиноза поколением позже) перешел к ереси, которая посягала на фундаментальные убеждения почти каждого человека в Европе. Он дал понять, что отвергает бессмертие души как совершенно чуждое Ветхому Завету; душа, по его словам, — это всего лишь жизненный дух, текущий в крови, и она умирает вместе с телом. 63 Стремясь ответить на утверждения Акосты, еврейский врач Самуэль да Силва опубликовал португальский «Трактат о бессмертии души» (1623), в котором назвал Акосту невежественным, некомпетентным и слепым. В ответ Уриэль опубликовал «Исследование фарисейских традиций…и ответ Самуэлю да Силве, лживому клеветнику (1624). Руководители еврейской общины, защищая свою религиозную свободу, уведомили амстердамский магистрат, что Акоста, отрицая бессмертие, подрывает как христианство, так и иудаизм. Магистрат арестовал его, оштрафовал на триста гульденов и сжег его книгу. Вскоре он был освобожден и, судя по всему, не пострадал.

Его наказание было экономическим и социальным. Его младшие братья стали зависеть от него, а значит, и от его свободы — теперь уже запрещенной — вступать в экономические отношения со своими товарищами. Возможно, по этой причине, а также потому, что он хотел снова жениться, Уриэль решил подчиниться синагоге, отказаться от своей ереси и, как он выразился, «стать обезьяной среди обезьян». 64 Его отречение было принято (1633), и некоторое время страстный скептик жил в относительном покое. Но втайне его ересь продолжалась и ширилась. «Я сомневался, — писал он позднее, — был ли закон Моисея на самом деле законом Божьим, и решил, что он человеческого происхождения». 65 Теперь он отбросил всю религию, кроме смутной веры в Бога, тождественного природе (как у Спинозы). Он пренебрегал обременительными религиозными обрядами, обязательными для ортодоксального иудея. Когда к нему пришли два христианина и заявили о своем желании принять иудаизм, он отговорил их, предупредив, что они возлагают на свою шею тяжелое иго. Они сообщили об этом в синагогу. Раввины вызвали его и допросили; они нашли его нераскаявшимся, и теперь они произнесли против него второе, более суровое отлучение (1639). Родственники снова исключили его из своей жизни, а его брат Иосиф присоединился к преследованию. 66

Он терпел эту изоляцию в течение семи лет, а затем, обнаружив, что ему сильно мешают заниматься бизнесом и юриспруденцией, предложил подчиниться. Разгневанные его долгим и трудным сопротивлением, еврейские лидеры приговорили его к форме отречения и покаяния, подражавшей португальской инквизиции. 67 Как на аутодафе, его заставили подняться на помост в синагоге, прочитать перед полным собранием признание своих ошибок и грехов и торжественно пообещать, что отныне он будет подчиняться всем предписаниям общины и жить как истинный еврей. Затем его раздели до пояса и подвергли тридцати девяти бичеваниям. Наконец его заставили лечь через порог синагоги, и присутствующие, включая его враждебно настроенного брата, переступили через него, когда уходили.

Он вышел из этого унижения не примиренным, а разъяренным. Вернувшись домой, он на несколько дней и ночей затворился в своем кабинете и написал свое последнее и самое горькое обличение иудаизма, который он