Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

Ленточка фольги, блеснув, слетела с его запястья. Старик откинулся на спинку стула, закрыв глаза и тяжело дыша.

– Игнатий Семенович… – осторожно позвал я.

Старик открыл глаза и повернул голову ко мне.

– А… Это вы… – проговорил он, а затем протянул руку к шнуру питания и выдернул его из розетки.

Мы остались в абсолютной темноте. Некоторое время мы сидели молча.

– Спасибо, что вы пришли… Очень тяжело, очень! – донесся из темноты глухой голос старика. – Проводите меня домой, Гена, милый… Сам я, боюсь, не дойду.

Мы поднялись со стульев и на ощупь нашли друг друга. Я взял старика под локоть. Рука послушно согнулась. Я чувствовал, что Игнатия Семеновича покачивает. Он был легкий и податливый, как бумажный человечек.

На улице был вечер. Мы пошли через парк пешком. От ходьбы Игнатий Семенович немного окреп, а потом и заговорил. Он стал рассказывать мне свою жизнь.

Когда-то в молодости он очень испугался жизни, спрятался в себя и замер. Тогда он и стал стариком. Он боялся рискнуть даже в мыслях, а потом это превратилось в привычку, и он решил, что так жить – правильно и единственно возможно. Он воевал и имел награды. Воевал он, как он выразился, «исправно», то есть делал то, что прикажут, и не делал того, чего нельзя.

– Вы знаете, Гена, в каком-то смысле мне было легко в армии, – сказал он. – Детерминированнее.

После войны он стал физиком. С ним вместе учились несколько нынешних академиков. Они его удивляли в студенческие годы – они многое делали неправильно. Игнатий Семенович решил про себя, что таланта у него нет, а значит, нужно брать другим – неукоснительностью, прилежанием и терпением.

Так он выбрал жизненную стратегию.

– Я стал инструктивным, – сказал Игнатий Семенович. – Вы понимаете, что это такое? Сначала это было моей защитой, но после стало оружием. Я сегодня это понял… Но самое страшное не в этом. Я сегодня понял, что талант – это вера в себя, вера себе и сомнение относительно себя же. В равных долях! – воскликнул Игнатий Семенович. – Именно в равных долях! Вот в чем секрет… Я прошел мимо таланта.

У него было много сомнений и мало веры. Вера постепенно исчезла совсем. Но удивительно – вместе с нею исчезло и сомнение! Теперь уже Игнатий Семенович не верил и не сомневался. Он не сомневался в правильности своей жизненной стратегии.

Я вдруг вспомнил слова Арсика насчет бритвы, которую затачивают с двух сторон.

– Но много веры в себя и мало сомнений – тоже плохо, – сказал Игнатий Семенович, искоса взглянув на меня.

Я тоже посмотрел на себя со стороны и задумался. Что хотел сказать старик?

Может быть, талант – это совесть?

– Я увидел себя сейчас, – продолжал Игнатий Семенович. – Я давно не смотрел на себя, не разрешал себе этого. Так, окидывал поверхностным взглядом – вроде все в порядке, застегнут… И вдруг заглянул вглубь. А там – ничего, Гена, понимаете?.. И не поправить.

Мы попрощались возле его дома. Старик неожиданно улыбнулся и сказал:

– И все-таки мне стало лучше. Арсик это хорошо придумал.

Я шел домой, размышляя. Одновременно я радовался, что завтра суббота, а послезавтра воскресенье. До понедельника можно войти в норму. «Норма, норма…» – повторял я про себя, пока это слово не превратилось в кличку собаки, потерявши свой смысл.

Что такое норма? Норма здесь, норма там, норма, норма… Тьфу ты, черт! Норма, ату!

Я зациклился, как говорят программисты. С большим трудом перед сном я отодрал от себя это слово и снова погрузился в желто-зеленые поля с бабочками. С крыльев слетала синяя пыльца. Она оседала на моем лице, кожа становилась бархатистой.

Я провел ладонью по лицу и проснулся. Жена готовила завтрак. Дочка уже тыкала пальчиками в клавиши пианино. Я вышел на кухню. Там за столом сидел Арсик и ел яичницу. Жена подкладывала ему ветчину.

– Я жавжакаю, – объяснил Арсик, борясь с непрожеванной ветчиной.

– Молодец, – сказал я. – Даже дома не удается от тебя отдохнуть.

– У Арсика важные вопросы, – сказала жена. – Он женится.

– На Шурочке? – спросил я.

– Угу, – кивнул Арсик. – Понимаешь, она меня очень любит, – жалобно сказал он.

– А ты?

– Геша, я сейчас люблю свою установку. Я только о ней и думаю.

– Женись, – сказала моя жена. – У тебя сразу появятся другие мысли.

– Я ее тоже, наверно, люблю, – задумчиво сказал Арсик. – Ну, как старик? Я очень за него волнуюсь.

Я рассказал о нашем разговоре. Арсик внимательно слушал. Потом он спросил, на каком делении стоял указатель. Я сказал, что не заметил, но свет в установке был багровый.

– Это котенок, – сказал Арсик. – Зря старик смотрел котенка. Ему нужно смотреть солнышко.

– А что такое солнышко?

– Бело-голубые линии спектра. Радость, – сказал Арсик.

– А котенок – печаль?

– Кошки, которые скребут на сердце, – ответил Арсик. – Это не печаль. Это хуже.

Жена положила на стол что-то круглое, величиной с арбуз, с румяной кожурой.

– Смотри, что принес Арсик, – сказала она. – Это лук.

– Лук?! – только и смог я произнести.

Арсик смущенно потупился. Потом он объяснил, что вырастил эту головку дома, после того как я убрал его грядку из лаборатории.

– Головку! – пробормотал я. – Это целая голова, а не головка. – В головке было килограммов пять. – Хорошо, что ты возился с луком, а не с капустой, – сказал я. – Капуста не пролезла бы в дверь.

– Ты, Генка, смеешься, а сам прекратил такой эксперимент! – сказала жена. – Да Арсику памятник поставит Министерство сельского хозяйства!

Она отрезала от головки кусочек, и мы стали его есть. Мы ели и плакали. Лук был сочный, сладкий, чешуйки – толщиной с палец.

– Лук – это побочный эффект от той же идеи, – сказал Арсик.

– Ладно. Хватит морочить мне голову! – сказал я. – Объясни, как ты это делаешь? Что за идея? Может быть, я способен понять?

Арсик оценивающе посмотрел на меня. Вообще-то, я пошутил, когда произнес последние слова. Но тут внезапно меня охватило сомнение. А вдруг я не способен? Уже не способен или еще не способен? Раньше я полагал, что способен понять все.

– Это началось с очень простых размышлений, – начал Арсик. – Я думал о живописи и музыке. Что, по-твоему, больше действует?

– Музыка, – не задумываясь, ответил я.

– А между тем слухом мы воспринимаем значительно меньшую часть информации о мире, чем зрением. Я подумал, что музыка света и красок, которую ищут художники, еще очень несовершенна. Вернее, мы не умеем воспринимать ее как обычную музыку… Ты заметил, что, слушая музыку, мы всегда подпеваем ей внутри, как бы помогаем? Мы сами в некотором смысле рождаем ее… Вот почему известные, много раз слышанные сочинения не перестают действовать. Даже сильнее действуют! С живописью не