Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

едина. «Вот это мы и привыкли считать тишиной», – подумал Митя, и тут ему почудилось, что в этих низких и высоких тонах он слышит переплетающиеся друг с другом голоса, разговоры, монологи, признания, поучения, вопросы, споры, восклицания, сообщения и размышления вслух всех живых существ, а может быть, травы и деревьев тоже. Все говорили сразу, и всех было слышно. Время летело в голосах, купалось, кувыркалось в них и ощущало себя счастливым.

Да, время ощущало себя счастливым! Теперь, породнившись с живой и неживой материей, оно стало способным чувствовать. А Митя, открывший эту способность, тоже стал внимательнее и зорче – он заново учился видеть и слышать.

Он не смог наломать веток березы. Потянул было за одну – она подалась, вытянулась, не желая отрываться, – и отпустил. Ветка вылетела у него из рук, закачалась и успокоилась. Мите стало трудно вести себя в созданном им мире, где все оказалось связанным и нашло друг с другом родство. Вот уж не предполагал он, что его научные изыскания заставят его же заново осмысливать мир. Впрочем, Митя фантазировал, наделяя разумом природу и время, но так сильно было еще впечатление от собственного открытия, что Митю можно простить.

Баня получилась веселой. В темноте, в густом горячем пару, мелькали белые хлопья мыльной пены, шлепались на полок и таяли. Свет почти не пробивался сквозь единственное и закопченное окошко. Дети визжали, прыгали, выскальзывали из рук, как рыбы, когда Аня с Митей в четыре руки намыливали их, а потом окатывали водой из шайки. Голые дети настойчиво рекомендовали родителям раздеться, за что получили от Ани по звонкому шлепку. Милая детская щекотка хозяйничала в бане, мочалка прыгала по спинам, от каменки пылало жаром. Неизвестно, чего там было больше – мытья или угваздыванья, как выразилась Аня, в невесть откуда бравшейся саже. Митя залез на верхний полок и методично потел, пока Аня в предбаннике растирала детей и укутывала их в свитера, чтобы не простудились в прохладных сумерках. Потом она выпроводила их из бани и полезла наверх к Мите. Теперь можно было разоблачиться по-настоящему. Они сидели рядом, свесив ноги вниз, и шумно дышали паром, который входил в легкие осязаемо плотным комком, распиравшим грудь до боли.

Митя с удовольствием чувствовал, как по лбу, груди, бокам тонкими струйками бежал пот.

– Пойдем окунемся в речке, – предложил он Ане неожиданно. Митя знал, что существует такое банное удовольствие, но никогда его не испытывал.

– Да ты что! Простудимся, – убежденно ответила Аня.

Но Митя мгновенно, как с ним часто случалось, вошел в азарт. Он спрыгнул с полка, выскочил в предбанник и, приоткрыв дверь, выглянул наружу. Вечер уже спустился, было прохладно и тихо.

– За мной! – скомандовал он Ане.

– Прямо так?! – ужаснулась она.

Две белые фигуры выскользнули из бани и ухнули вниз, к речке, в молочный туман. Раздался всплеск, вскрик, и снова наступила тишина.

Митя погрузился в воду с головой, сделал несколько гребков и вынырнул на поверхность на середине реки.

Ему казалось, что он состоит из одного тепла – оно приняло форму его тела, и теперь Митя был небольшим нагревательным прибором во Вселенной. Звезды пробивались сквозь дымку тумана, на том берегу Улемы стоял стеной холодный и мрачный лес, река обтекала Митю плавными струями, но он героически обогревал пространство накопленным в себе теплом, не очень задумываясь над тем, что тепла на такой большой мир может и не хватить.

«О ночь и река, примите меня без остатка! – беззвучно пел Митя. – Я только кусочек тепла. Я отдам вам все… Повысим энтропию Вселенной!» Такие странные стихи складывались у него в голове.

У берега бесшумно плавала Аня. Митя подплыл к ней, фыркнул, как морж, и сказал:

– Мы подчиняемся термодинамике.

– Митенька, ты совсем спятил, – констатировала Аня.

Взявшись за руки, они взбежали на крутой берег, к баньке. Там их ждала неожиданность в лице Витьки, который топтался у двери, не решаясь заглянуть в баню. Митя и Аня промчались мимо него с хохотом, как безумные привидения, а Витька с испугу отпрыгнул.

– А я думал… – начал он, на что Митя, высунувшись из предбанника, ответил:

– Много думаете, милорд. Это вредно для здоровья… Мы сейчас!

– Да ничего! Мойтесь, – разрешил Витька. – Я потом.

Некоторое время спустя Митя с Аней вышли из бани и пошли по тропке к избе. Аня шла впереди с полотенцем, повязанным на голове в виде тюрбана. Они подошли к дому, и тут Митя остановил жену, приблизил к ней лицо и сделал страшные глаза.

– Сейчас я покажу тебе что-то удивительное, – прошептал он. – Только тихо!

Он взял Аню за руку и крадучись повел к сараю. Они остановились у ворот в хлев и замерли. Митя таинственно поднял палец вверх. Он ждал голосов, и голоса явились.

На этот раз они были многочисленны, очень невнятны и будто обеспокоены чем-то. Обостренный слух Мити различал отдельные слова и фразы, но на лице Ани было написано полнейшее недоумение, когда Митя, прикладывая палец к губам, шептал ей:

– Тише!.. Слушай…

И вот что приблизительно слышалось Мите:

– Они уже начинают понимать, что мы и они – это одна жизнь. Они долго считали себя единственными…

– Вздор! Они нарушили равновесие…

– Равновесие… равновесие… нарушили…

– Мы приближаемся к гибели.

– А я утверждаю… (дальше было неразборчиво)… разум.

– Их разум эгоистичен. Мы понимаем… они не хотят.

– Некоторые… мало, но… задумываются.

– Равновесие… учиться пониманию трудно.

– А мальчик? Он уже умеет… разговаривал спокойно…

– У него лицо… он вырастет… забудет.

– …становится больше… спасут…

– Тише!

Голоса разом смолкли. Митя на цыпочках отошел от сарая, увлекая за собой Аню. Она по-прежнему ничего не понимала.

– Слышала? – шепнул ей Митя.

– Что?

– Разговор.

– Какой разговор? – удивилась Аня. – Шорох я слышала, ворочался кто-то в хлеву, жердь скрипела. Вот и все.

– Эх, неразборчиво сегодня было! Жаль, – сказал Митя.

– А что было-то?

– Голоса… – сказал Митя.

Аня внимательно посмотрела на мужа, но ничего не сказала. После чего они вошли в дом. Но вместо того чтобы спокойно улечься спать и видеть приятные сны, они увидели в горнице Люсю Павлову, которая сидела на табуретке, согнувшись в три погибели и закрыв лицо ладонями. Люська плакала.

– Люсь, Люсь, что ты? Что случилось? – бросилась к ней Аня.

Люся подняла голову. Левый глаз у нее был почти не виден из-за свежего розоватого синяка, в центре которого краснела кровоточащая ссадина. Из щели, где скрывался глаз, вытекала струйка слез. Несмотря на столь жалкий вид, Люська попыталась улыбнуться, отчего лицо ее еще больше деформировалось.

– Наплевать… – хрипло сказала она. – Федька, черт окаянный! Дерется мужик. Я к вам прибежала, пусть угомонится, заснет. Вы уж простите…