Читать книгу - "Ночной кофе - Ник Тарасов"

уверял, что выход есть, хотя ничего обо мне не знал. Я приподнял стакан, собираясь выпить, и опустил обратно. Сосредоточиться на объяснениях не удавалось.

— Через год суд спишет безнадёжные долги, и вы выйдете оттуда свободным человеком.

Он ведь тоже работал ночью. Ему самому бы выспаться, вместо того чтобы рассуждать о чужих долгах. Я хотел спросить, откуда он всё это знает, но он продолжил:

— А набережная с мостом в два часа ночи — это уже окончательный расчёт. Глухой тупик. И вот тогда ваши двадцать лет пахоты действительно превратятся в пустой звук.

Стакан накренился. Кофе снова плеснул на пальцы, попал на брюки. Я дёрнулся и прижал руку к бедру. Водитель видел, что я разлил, но не посмотрел на пятно.

— Откуда вы…

Я пытался сообразить, кто мог сказать. Администратор? Я попросил вызвать такси. Ольге тоже ничего не говорил. Даже себе в холле не позволял назвать, что собираюсь сделать. Думал только о том, как доехать.

— Я просто водитель, — ответил мужчина. Он поставил кофе в подстаканник. — Я вижу самых разных людей каждый день. Читаю их лица, слушаю обрывки фраз по телефону, замечаю, куда они едут.

У меня создалось ощущение, что этот человек видит меня насквозь, каждую мою мысль и намерение. Я ждал, что сейчас он вызовет кого-нибудь, начнёт спрашивать фамилию. Крышка стакана чуть приподнялась, я прижал её большим пальцем. Мужчина повернулся ко мне.

— Маршрут к реке, на безлюдный мост, в два часа ночи, в полном одиночестве и в таком состоянии… И мы оба сейчас прекрасно понимаем, для какой именно цели.

Я мог потребовать ехать по адресу, напомнить ему, что заказывал машину. И он лишь водитель. Раньше умел сказать так, чтобы от меня отстали, и сейчас эти слова были готовы. Только рот не открывался. Я посмотрел на дверь, потом обратно на водителя. Он ждал, не заставляя отвечать.

Отвернувшись, я попробовал кофе. Он обжёг язык. Я подождал и сделал второй глоток, хотя пить такое дома не стал бы. Настя называла меня придирой: в гостях я всегда выбирал чай, если хозяева доставали банку растворимого. Дочь считала это невежливым. Я объяснял, что никого не обижаю, просто люблю другой. Она закатывала глаза, очень похоже на мать.

Я зажмурился. В машине гудела печка. Водитель позволил мне помолчать ещё, и от этого стало хуже: я уже не мог злиться на него за разговоры. Он сидел со мной среди ночи у киоска. Я даже не представился.

— У меня дочь, — сказал я, глядя на крышку стакана.

Надо было объяснить ему, почему я до сих пор не вернулся домой.

— Ей двенадцать лет. Она вообще ничего не знает. Ни про арбитражный суд, ни про арестованные счета, ни про долги перед поставщиками. Ребёнок думает, что у её папы всё замечательно, что мы просто временно экономим.

Я говорил и уже понимал, что вру. Настя предлагала отказаться от Казани, когда я ещё собирался искать деньги. Потом села возле меня со своими сбережениями, стала объяснять, что на заводе нужнее. Конверт лежал у меня на колене. Я держал деньги, которые мы сами давали ей на дни рождения, и не знал, куда деть глаза.

Ей пришлось спросить про Казань первой. Я долго выбирал слова, а она уже всё поняла. Убрала конверт, когда я попросил. Я смотрел ей в спину и радовался, что справился с разговором. Теперь хотелось вернуться в ту комнату и хотя бы спросить, как она себя чувствует.

— Вот и не лишайте её единственного отца, — сказал водитель. — Если вы сегодня сделаете шаг с парапета, она потом всю свою жизнь себе этого не простит. Слышите? Винить она будет не вас, а себя.

Я резко поднял голову. За что ей себя винить? Дима ко мне каждый день заходил, я ему верил. Настя в это время училась и каталась. Она вообще никому ничего не должна.

Хотел возразить, но он смотрел прямо на меня, и я не успел подобрать слова.

— Она будет изводить себя мыслями, что не уберегла. Что оказалась слепой. Что не заметила вашего отчаяния. Представьте эту картину: ребёнок утром завтракает, собирает рюкзак, уходит в школу, а вечером возвращается в пустую квартиру и узнаёт, что её мир навсегда закончился. И закончился он по вашей трусости.

У Насти каникулы. Она никуда утром не уйдёт. Захотелось поправить его немедленно: откуда он знает нашу жизнь? Настя будет дома. Ольга позовёт её завтракать, дочь выйдет на кухню и спросит, где я.

Я представил, как жена ответит, и отвёл глаза.

Она ведь тоже пока ничего не знает. Думает, мы с Игорем не договорились, я выпил и сижу где-нибудь, не хочу показываться ей. Может, сердится, может, уже собралась ехать за мной. Я сам написал, что ещё в гостинице. Можно позвонить, она поднимет трубку. Скажет: «Ну наконец-то». Я почти услышал, как у неё изменится голос, когда убедится, что это я.

А утром этот звонок придётся сделать кому-то другому.

В кармане мешал телефон. Там была Настина улыбка под моим сообщением: «Получилось. Дома ещё покажешь». Дочь вернулась, долго возилась с коньками. Мне надо было подняться с кухни и пройти несколько шагов.

Она сохранит запись. Возможно, станет вспоминать, звала ли меня в тот вечер, достаточно ли громко. Я не хотел, чтобы она вообще думала об этом. После тренировки Настя успевала спросить, дошёл ли я до завода. Я ответил, что давно работаю, а сам грел ноги у батареи, злился на тонкие ботинки. Даже не подумал, что она за меня волнуется.

У меня свело живот, я согнулся над стаканом. Вдох получался коротким, следующий застревал где-то в груди. Я пытался остановить это, выпрямить спину, но плечи дёргались сами. Перед лицом были мои брюки. Утром Ольга гладила их, пока я сидел в ванной и ждал, когда перестанет мутить.

Я закрыл лицо свободной ладонью. Звука почти не было. Это пугало ещё сильнее: я не мог вдохнуть нормально, выговорить хоть что-нибудь. Стакан шуршал у меня в пальцах, когда меня снова сводило.

Водитель не трогал меня, руки лежали у него на коленях. Я ждал, когда ему надоест. Мне самому бывало неловко рядом с плачущим человеком, хотелось поскорее его успокоить, что-нибудь посоветовать. Здесь я мог сидеть и не поднимать голову.

Про Ольгу я думал весь день. Как рассказать ей про деньги, что отвечать насчёт Димы. Ни разу не вспомнил,