Читать книгу - "Гарбзадеги - Джалал Але Ахмад"

или, как описал их мой друг Хосейн Малик, узелки на путях сообщения. Зато в каждом городе есть ярмарка западных промышленных изделий. В Йезде вы увидите целое скопище английских велосипедов Raleigh, произведенных за пятьдесят лет, в городе Торбете-Хейдерие – продукцию завода Mitsubishi за месяц, в Тегеране – коллекцию Ford, Chevrolet и Fiat за десятилетия. При этом в Кермане не достать масла, а в Тебризе едят австралийские консервы. Я видел всё это собственными глазами. Да, из таких сел мы бежим в такие города, чтобы работать мойщиками машин, продавать лотерейные билеты, в лучшем случае – трудиться на стройке, где можно заработать от семи до десяти туманов в день, что составляет часовую ставку за такую работу в промышленно развитых странах.

Урбанизация будет продолжаться в любом случае, но бывало ли в истории, чтобы города выживали без окружающих их сел? Скоро вместо городов и сел у нас будут одни свалки, которые в Америке называют junkyard[132], – кладбища железа размером с Тегеран! А ведь автомобиль нельзя навьючить на мула, как это делали с горными пушками во время племенных войн и для охраны кочевий. Если вы приобрели Peugeot, вы обязаны устроить для автомобиля ночлег, в противном случае радиатор лопнет от мороза, и как вы тогда будете выплачивать взносы? Многие таксисты ночуют в гостиницах стоимостью два тумана за койку, а гараж для машины им обходится по одному туману в ночь: этого требует наш климат.

Сама логика использования машин приводит к урбанизации, неизбежной в случае, если крестьянство отрывается от земли. Переезд в город означает расставание с находящимися в наследственном владении участками, побег из села, контролируемого феодалом, или из постоянно кочующего племени. Вот первое противоречие гарбзадеги: мы выкорчевываем людей из сел, чтобы принять навязанную машинами урбанизацию, и отправляем их в города, где для них нет ни работы, ни жилья, а в это время машина приходит в село. Одна машина заменяет десять человек и одного вола, но для ее обслуживания даже в деревне нужен квалифицированный персонал, а где его взять? Эта путаница удручает.

Гарбзадеги вызывает и другие противоречия. Первое, о чем заботится человек, переехавший в город, – это желудок, второе – то, что ниже желудка. Для удовлетворения потребностей второго типа он начинает беспокоиться о внешности[133]. В деревне эти блага отсутствуют. Таким образом, базовые потребности новоиспеченной буржуазии обеспечивает в первую очередь пищевая промышленность (кондитерские и мучные изделия, растительное масло, соки, пастеризованное молоко), а также строительная промышленность (цемент, бетонные блоки, кафель и т. д.), затем швейная промышленность (текстиль, синтетика, продукция фирмы General Mode и т. д.). Веками мы хронически недоедали, а для полуголодного оказаться в городе – уже большой прогресс. Крестьянин, выросший в деревне на лепешках и дуге[134], попав в город, первым делом наедается сэндвичами, затем находит парикмахера и портного, затем – чистильщика обуви, затем – публичный дом. Политические партии и объединения запрещены (о так называемых культурных клубах я умолчу), мечеть и михраб давно забыты или вспоминаются только в Мухаррам[135] и Рамадан, поэтому духовные нужды удовлетворяют кинотеатры[136]. В придачу – телевизор и журналы, которые ежедневно вдохновляют тысячи наших гордых соотечественников подражать внешности и жестам кинозвезд! Откуда же берется питание для всех этих людей? Неужели из сел – обезлюдевших, где позабивали скот, где засорены арыки, а двигатель водяного насоса вышел из строя ввиду отсутствия гайки номер пять? Брошенный тракторный плуг ржавеет, запчасти заказаны у заграничной компании, которая доставит их с задержкой на год. Можно ли прокормить целый город подаренным Америкой сухим молоком или австралийским зерном?

Второе значительное противоречие: урбанизация требует безопасности как в городе, так и в сельской местности. Большинство сел и многие города с убывающим населением находятся на путях племенных миграций. Племена пасут скот, который вытаптывает поля и разрушает берега ручьев и рек, бросают мертвых собак в арыки, воруют кур и творят беззаконие. Следовательно, в малых городах, не говоря уже о селах, небезопасно. В этих местах люди не доверяют друг другу, скрытничают и обманывают, прячутся за высокими глинобитными или бетонными стенами. Было время, когда высокие стены вокруг городов избавляли от необходимости возводить стену вокруг каждого дома. Сегодня городские стены и ворота снесены, вместо них проложены широкие улицы, подходящие для бульдозеров, тракторов и грузовиков, так что теперь стеной по необходимости окружен каждый дом. Как высоки эти стены! Наш край стал страной высоких стен и безлюдных пустынь наподобие Деште-Лут. В деревнях стены сделаны из глины, в городах – из кирпичей или бетона. И это характерно не только для внешнего облика: в душе у каждого поднялась стена до небес. Каждый ищет убежище в подозрительности, недоверии и своеволии.

Горожанин (он же – бывший сельчанин), скорее всего, бежал в город от феодала, от нападений кочующих племен или из своего племени, он ищет безопасности. Но этого человека поджидает сюрприз: лет через десять глава племени – хан – окажется в правительстве и сумеет основать мини-династию (как было сказано ранее, в Иране исторически правят кочевые племена). А следовательно, город, в котором можно было укрыться, или село, в котором только что проложили новые ирригационные каналы, окажется в числе феодальных данников нового хана. Замкнутый круг. Последний кадастровый учет ханских владений был проведен у нас в Конституционную эпоху, с тех пор отношения еще более запутались, а кочующие племена вносят дополнительный хаос. В итоге только Всевышний знает, как долго будут сказываться последствия: незащищенность, бродяжничество, подозрительность и неверие в будущее. И всё это в эпоху, когда машина не только стала главным феодалом, сидящим на троне Великого Хана, но и требует безопасности, открытых границ и дверей, наивности (лучше сказать: внушаемости), законопослушности и доверия людей друг к другу, уверенности в завтрашнем дне.

Третье противоречие заключается в том, что, когда в городе или селе утверждается машина (будь то механизированная мельница или текстильное предприятие), она лишает занятости работников местных промыслов. Останавливается деревенская мельница, становится ненужной прялка. Прекращается производство ворсовых ковров, паласов, валяние войлока. И мы начинаем недоумевать: мы имели пусть вялый, но всё же рыночный оборот всей этой продукции, а также ковров, расписной плитки, гиве[137], каламкаров[138], килимов[139], что же теперь случилось? Почему остановился экспорт всех этих изделий? Пока мы наслаждались медовым месяцем с машиной, мы не заметили, как она пришла в наши села и сколько бед принесла! На территории от Кайена до Гонабада все ветряные мельницы прекратили работу,