Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

на «пиратской» шхуне, надеясь, что она вернется вовремя и побудет с Бони после его дневного затворничества.

Мы завтракали в номере матери, когда отец, снявший трубку, сообщил, что звонят из Голливуда. Мать нахмурилась:

– В такое время? Поговори с ними, Папи. Наверное, глупости какие-нибудь.

– Джозеф Пастернак хочет говорить с тобой лично. – Отец передал трубку Дитрих.

Мать была явно раздосадована:

– Кто?

– Помнишь, он еще работал на студии UFA, когда снимали «Голубого ангела»? Теперь он важный продюсер на Universal. Лучше поговори с ним.

Мать, бросив на отца злой взгляд, взяла трубку.

– Говорит Марлен Дитрих. Что заставило вас позвонить мне во Францию?

Помню, как удивленно взлетели брови матери и ее холодное «до свидания».

– Вот это настоящий венгерский идиот! Знаешь, что он предложил? Хочет, чтобы я снялась в вестерне. В главной роли Джимми Стюарт! Смешно. Они там в Голливуде глупеют день ото дня. – И она прекратила разговор на эту тему, а за обедом передала его Джону Кеннеди уже в виде шутки.

– Папа Джо…

У нас было много всяких Джо, и Дитрих звала посла Кеннеди «папа Джо», чтобы не путать его со старшим сыном семейства Кеннеди, фон Штернбергом и Пираткой.

– Папа Джо, признайся, разве не смешно – Дитрих и эта косноязычная оглобля с детским личиком? К тому же он тщится показать себя «настоящим американцем».

– А сколько они тебе предлагают?

– Я даже не спросила. А ты думаешь, что это не такая уж безумная идея?

– Марлен, если ты хочешь, я переговорю с Universal. Возможно, Пастернак задумал блестящую комбинацию.

Мать обернулась к отцу:

– Папи, позвони Джо, расскажи ему про Пастернака. Спроси, что он об этом думает. Пусть перезвонит до семи по местному времени, а потом закажи разговор с Пастернаком на восемь. А ты в это время свободен? – спросила она, обернувшись к Кеннеди, и поднялась. – Я хочу посоветоваться с Бони насчет голливудского предложения.

К семи все были опрошены. По мнению фон Штернберга, Стюарт был новым Купером с лучшими актерскими данными, а роль шлюхи из танцзала в вестерне – всего-навсего перенесение Лолы-Лолы из Берлина в Вирджиния-Сити. В общем, было бы чистым безумием отвергнуть подобное предложение. Кеннеди считал предложенный гонорар достаточно высоким и советовал не отказываться от съемок. Он же рекомендовал Дитрих обратиться к Чарльзу Фельдману. Он, кстати, стал самым любимым и надежным агентом матери за всю ее профессиональную работу в кино.

Идея Дитрих сыграть роль шлюхи в вестерне больше всего пришлась по душе Пиратке. Она тут же решила снять особняк в Беверли-Хиллз, поближе к своей «красотке». Даже обещала матери подарить ей остров в Карибском море, со всеми его жителями, разумеется! Ремарк тоже одобрил предложение Пастернака.

И все же Дитрих сомневалась.

– Папа Джо, а что будет, если начнется война? Пусть все едут со мной в Голливуд! Как я оставлю их здесь? Ты – посол в Англии, тебе ли не знать, что спятивший Чемберлен и красавчик Иден не смогут остановить Гитлера. Что тогда? Не могу же я уехать на съемки глупого фильма, когда здесь всякое может случиться!

Кеннеди обещал: если он поймет, что война неизбежна, и эвакуирует свою семью в безопасное место в Англии, он готов предоставить такое же убежище и ее семье.

Отец занимался отправкой багажа и другими делами, связанными с отъездом Дитрих; мать, Тами и я укладывали ее вещи. Перед отъездом в Париж мать вложила мою руку в руку Ремарка.

– Мой единственный, я вручаю тебе своего ребенка. Будь ей защитой и опорой – ради меня! Папи, – бросила она через плечо, – не забудь позвонить в Paramount. Им придется отпустить Нелли. Мне в Universal нужен свой мастер. – И она села в поджидавший ее лимузин.

Между встречами с костюмерами, флиртом с Пастернаком, обсуждением песен с композитором Фредериком Холландером, работавшим с ней в «Голубом ангеле», и Фрэнком Лоссером, милым, по ее словам, человеком и «молодым, но талантливым лирическим поэтом», мать постоянно звонила нам.

Вера Уэст, конечно, не Трэвис, но это не столь важно. В конце концов, Дитрих сама придумывает себе костюмы. Так, платье для танцевального зала имеет покрой «ночной рубашки», любимой модели Трэвиса, но с ее новым встроенным изнутри бюстгальтером, чтобы она могла свободно в нем двигаться. Это платье и будет визитной карточкой фильма. Чулки из нового материала нейлон просто прелесть. В них можно проходить весь день, и петли не спускаются! Ее героиню зовут Френчи (француженка), чтобы объяснить акцент Дитрих, весьма далекий от выговора американки с Запада. Они с Нелли работают над париком «шлюхи из притона» – фальшивые тугие локоны, «как у Шерли Темпл, только сексуальнее», объясняла Дитрих. Режиссер-постановщик Джордж Маршалл – милый, Пастернак – хитрый, как все венгры, но тоже милый. Ее грим-уборная – целый дом. «Да, настоящий маленький дом, совсем не похожий на наши чуланы в Paramount, а Джимми Стюарт вовсе не «занудный ковбой», а «очень милый человек». Дитрих была неистощима на похвалы, и поскольку ее окружали только «милые люди», я поняла, что она – хозяйка положения, и гадала, кто из милых ей милее всех.

Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении, и Кеннеди уехали раньше всех. Свершилось то, чего все ждали, хоть и молились, чтобы пронесло. Вспышкой огня по отелю пронеслась весть:

– Уезжайте, покидайте Францию, и быстрее!

По ту сторону океана мать пустила в ход все свои могущественные связи и забронировала нам билеты на пароход «Королева Мэри», отплывавший из Шербура 2 сентября 1939 года. Мы уехали из Антиба на двух машинах. Впереди – Ремарк и я на его великолепной «лянче», а следом за нами, стараясь не отставать, мой отец, Тами, Тедди и наш багаж на «паккарде». Никто не говорил: «Немцы в часе езды отсюда», но именно поэтому мы так спешно эвакуировались. Останавливались только для заправки, но вскоре движение на дороге застопорилось из-за длинных колонн мобилизованных на войну мулов и лошадей.

– Кот, запомни все, что видишь, сказал Ремарк, – пусть это навсегда врежется тебе в память! Чувство отчаяния, гнев французских фермеров, безнадежность на их лицах, размытые в сгущающихся сумерках краски. Черных мулов гонят на войну, мулов и лошадей против вермахта и люфтваффе.

Когда мы ехали по сельской Франции, нас преследовало чувство, что страна уже потерпела поражение в еще не начавшейся войне. Ни патриотического энтузиазма граждан вступить в армию, ни людей с гордо поднятыми головами, поющих Марсельезу. И фермеры с мулами не шли на войну – они еле тащились по дороге, будто знали, что впереди