Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

диктатуры с мудростью и взвешенностью соборного мнения. Диктатуру государевой воли, направленной на благо Отечества, но ограниченную законом и опирающуюся на некий прообраз народного представительства, в правильном его, исконном понимании. Та ещё задача, посложнее иного ратного похода.

Кубенский на мой вопрос лишь крякнул и погладил густую бороду, но не стал отвечать сразу. Прерывать мои мысли никто не рисковал и заговорил, только дождавшись моего взгляда.

— По первой, государь, бубнили, да ещё как, — без утайки признался он. — Мол, работа мужицкая, не барская, руки и так от земли-матушки чистые. Старики ворчали, что вода, дескать, силу из тела вымывает, а от мыла твоего дегтярного за версту разит. Но цена за сытное горячее варево да добрый ломоть хлеба оказалась куда выше старых предрассудков. Пообвыкли. Я поварихам велел просто: кто с грязными лапами к котлу сунется — тот и хлебает пусто. Пару раз самых горластых без обеда оставили, да казаки для острастки прошлись по спинам — и весь ропот стих. Куда ж им деваться? Теперь перед едой сами к помывальникам с водой тянутся, дело привычное стало.

— То добро, — кивнул я, делая в уме пометку расписать несколько простых блюд, которые в этом времени ещё не ведали. За расход тех или иных припасов спрашивать не стал. Цифры ложились мне на стол каждую ночь, а за перерасход я не переживал, Кубенский мужик честный и по военному резкий, приказчики его вполне осознают последствия списывания лишних пудов налево. — Успеют ли хоромы сладить по чертежам моим, прежде чем осенние дожди зарядят?

Князь почесал в затылке, сдвинув шапку на лоб.

— Ежели Бог даст и погода не подведёт, хляби не разверзнутся пуще прежнего, то к Успенью дню должны стены поднять, а к Покрову крыши смастерить. Рвы выкопаны на совесть, глубоко, до самой тверди дошли. Бабами глину до камня замесили. Ныне тёсом обложили, мелкий бут закладывают, раствором известковым проливают. Известь, благо, из Мячкова везут исправно, печей там нажгли вдоволь. Всё как ты велел исполняем, государь.

Он наклонился ближе, понизив голос, словно боясь, что нас подслушают даже здесь.

— Государь… дозволь слово молвить не по чину. Людишки-то ропщут не от мытья рук, аль голода. Они в толк взять не могут, чего ради мы эдакую прорву земли перелопатили. Рвы те, что вырыты… они ж не под хоромы обычные, и не под крепость. Замысловато зело. То ширь непомерная, то узкие проходы под землю уходят. Да и сарай, что по реке пришёл… Я и сам, грешным делом, смотрю на чертежи твои, государевы, и умом раскинуть не могу.

Я позволил себе короткую, снисходительную улыбку. Пусть гадают. Им пока не дано понять ни масштаба, ни назначения тех сооружений, что сейчас зарождаются в грязи у Даниловского. Для них это просто ямы и камень. Для меня — кровеносная система будущего правления.

— Разуметь сие тебе, Иван Иванович, покамест без надобности, — ответил я мягко, но с той интонацией, которая пресекает любые дальнейшие расспросы. — Твоё дело — камень, лес да каша в котлах. А что на том камне стоять будет — то моя забота.

Князь поспешно кивнул, понимая, что затронул запретную тему.

— Виноват, государь. Любопытство бесовское одолело. Всё справим в лучшем виде, не изволь сумлеваться.

Я посмотрел на него, оценивая проделанную работу. Кубенский тянул свою лямку исправно. В его грубоватой, военной хватке была та самая практичность, которая не позволяла грандиозным планам захлебнуться в бюрократическом болоте.

— Готовь коней, Иван Иванович, — произнёс я, меняя тон на сугубо деловой. — Засиделся я в палатах. Довольно бумажной пыли глотать. Сам поеду. Очами своими узрю, как твои каменотёсы фундаменты кладут. Да и на сарай тот поднимемся, осмотрим.

Кубенский проворно поднялся, отвесив поклон.

— В миг всё улажу, государь. Охрану скликаю, коней оседлаем.

Едва дверь за князем затворилась, я с наслаждением вытянул затёкшие ноги и медленно, опираясь руками о столешницу, встал из-за дубового стола. Тело послушно отозвалось, хотя в пояснице всё ещё ощущался лёгкий, назойливый холодок — эхо ночных бдений над собственным скелетом. Я расправил плечи, хрустнув позвонками. Нельзя строить новую эпоху, сидя в покоях.

— Юрка, беги, скажи, чтоб и тебе колымагу подготовили, поедешь с нами. — Братишка оторвал голову от бумаг и с таким неподдельным счастьем и доверием посмотрел на меня, что мне стало не по себе.

Дверь за Юркой затворилась, отрезав от меня звук его торопливых, по-детски неуклюжих шагов, а я так и остался стоять посреди палат, размышляя о его будущем.

На губах моих застыла кривая, невесёлая усмешка. Странная всё-таки штука — человеческое естество. Я, проживший сотни жизней, видавший гибель империй, гниение в окопах и холодный расчёт биржевых крахов, мнил себя избавленным от подобной слабости. Мой разум, вместивший в себя бездну чужого опыта, превратился в отточенный клинок, рубящий без жалости и сомнений. Я без единого содрогания в сердце менял судьбы десятков, сотен, тысяч чужих детей. Я отрывал сыновей от матерей, дабы, выковать из них новые зубья для моей державной шестерни. Я ломал девичьи судьбы, запирая знатных дочерей в тереме под суровый надзор Аграфены, дабы они стали послушными хозяйками и надсмотрщицами за боярским ворьём.

Я играл чужими жизнями, словно деревянными чурками на шахматной доске. И рука моя не дрожала.

Но стоило мне взглянуть в эти распахнутые, полные щенячьего восторга и безграничного доверия карие глаза пятилетнего мальчишки — родного брата этого тела, — как холодная броня прагматика давала трещину.

Я медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. В памяти, услужливой и безжалостной, всплывали строки исторических хроник из моего первого, давно истлевшего мира. Кем был Юрий Васильевич в той, иной реальности? Жалким, мычащим призраком при дворе своего великого и страшного брата.

Глухонемой от рождения, обделённый разумом, он служил лишь удобной ширмой для боярских группировок, когда те пытались давить на Ивана. Помню, как цинично и расчетливо его женили на юной княжне Иулиании Палецкой. Бедная девка! Отдать свою молодость, свою красоту уходу за царственным идиотом, пускающим слюни на парчовый воротник — врагу не пожелаешь. Он умер в тридцать лет, так и не оставив в истории иного следа, кроме короткой сухой строчки в летописи да слёз своего венценосного брата, который, пожалуй, только его одного и любил по-настоящему.

А что сотворил я? Я пробудил его разум от глухого, ватного сна. Из никчёмной, бракованной заготовки, обречённой на скорое гниение, я своими руками вылепил живого, мыслящего человека. Я дал ему будущее.

И теперь это будущее тяжким камнем висело на моей шее.

Ведь если судить здраво, по меркам той бездушной государственной машины,