Читать книгу - "Кто такие викинги - Александр Алексеевич Хлевов"

Не слишком корректную, но вполне допустимую аналогию можно провести с обществом Англии XII–XIV вв., где прослойка свободных крестьян, плодившая знаменитых английских лучников, воспринималась как благо — часть из них, конечно, являлась потенциальными «робингудами», однако в случае войны это с лихвой окупалось эффектом массового применения остальных на поле брани.

Кроме того, участие в стихии вольных походов повышало социальный статус человека, его самооценку, приводило к материальному обогащению — в частности, в экономику вливались новые подневольные рабочие руки, да и какая-то часть материальных ценностей не упокоивалась навечно в кладах (для перемещения в Вальгаллу), а поступала в обращение. Все это в итоге шло в плюс обществу, и его правители это отлично понимали.

Определенная часть викингов, однако, погибала в этих походах, но это не было критическим фактором. Учитывая особенности боевых повреждений и военной медицины того времени, легкие ранения не приводили к существенной утрате бое- и трудоспособности воина, а тяжелые почти неизбежно заканчивались летальным исходом. Поэтому число калек, являвшихся в дальнейшем обузой для рода, несомненно, было ничтожно мало — потенциальные инвалиды имели мало шансов покинуть поле боя и добраться домой.

В большинстве своем походы были успешны — иначе они просто не продолжались бы на протяжении почти десятка поколений. Такие катастрофы, как разгром армий 890–891 гг. в Бретани и под Левеном с потерей многих тысяч человек, были относительной редкостью. Кроме того, скандинавы достаточно рационально и мудро подходили к выбору приоритетных направлений экспансии и, как правило, не «лезли на рожон» ни тактически, ни стратегически. В этом смысле весьма показательны события первой половины X в., когда почти все прежние направления агрессии были оставлены, а новое поколение — как и четыре-пять последующих — сосредоточилось на несчастной Англии, которая стала их легкой добычей.

Правдой является и то, что внутренний прирост населения в Скандинавии, без сомнения, был достаточно высоким, что и обусловило довольно массовую эмиграцию. Одни лишь острова Северной Атлантики поглотили не менее 40 000 норвежских колонистов единовременно, без учета уезжавших туда позднее. Крайне сложно оценить численность населения Денлоо («Области датского права») в Англии, но явно речь идет не о меньшем, а о большем количестве датских и норвежских эмигрантов. То же самое можно сказать и о Нормандии, «вытянувшей» из Северных Стран десятки тысяч поселенцев. Вряд ли можно думать, что мигрантов из Швеции на Аландский архипелаг, в континентальную Финляндию, на острова и побережья Восточной Балтики было намного меньше, чем существует там населения сейчас. А это снова десятки и десятки тысяч людей.

Суммируя, мы получим крайне условную цифру, которую автор определяет приблизительно в 200 тысяч человек. Учитывая, что население всех Северных Стран в этот период демографы оценивают в условный миллион человек, мы имеем дело с колоссальной по масштабам эмиграцией, сопоставимой в процентном отношении с эллинской и финикийской. Заметим, что эта миграция не привела ни к запустению Северной Европы, ни к истощению человеческих ресурсов, ни к каким-либо демографическим катастрофам. Население успешно прирастало, а нехватка пищевых ресурсов, неоднократно отмечаемая источниками и современными исследователями, являлась стимулом и регулятором миграции — как и отдельные политические катаклизмы вроде акций Харальда Прекрасноволосого.

В этих условиях боевая убыль определенной части мужского трудоспособного и социально активного населения никак не могла служить сдерживающим фактором. В походах погибало никак не больше населения, чем убывало из Скандинавии колонистами либо вымирало от периодических голодовок. То есть боевой ущерб от походов был не столь велик и не ощущался обществом и его лидерами как что-либо неприемлемое.

Если же вернуться к точке зрения нашего среднестатистического конунга на данный вопрос, то очевидно, что для него уход за море многих представителей наиболее агрессивной и непокорной части населения был выгоден. В условиях все учащающихся попыток организации государственной власти такие люди не представляли угрозы лишь в том случае, если входили в собственную дружину. Их отплытие из страны с перспективой невозвращения смягчало ситуацию и облегчало тот самый ранний политогенез, который охватил Север ближе к концу эпохи викингов. Впрочем, этот фактор, как представляется, именно тогда и стал работать — на ранних этапах конкуренция конунгам со стороны отдельных бондов была маловероятна в силу гармоничности и патриархальности общественного устройства.

Каменная стела с изображениями походов

Все сказанное, безусловно, относится к подлинно заморским походам викингов. Любители «бюджетного» варианта, оседавшие в самих Северных Странах и грабившие, в сущности, своих соседей, подвергались однозначному осуждению со стороны населения и жесткому прессингу со стороны конунгов при любом удобном случае. Эпизоды борьбы конунгов и их дружин с викингами, терроризирующими местных жителей, весьма обычны и обильны в сагах. С одной стороны — это показатель масштаба проблемы. Судя по всему, такие разбойники, во всяком случае, в середине IX — второй половине X в., представляли для Скандинавии серьезную проблему. Именно к этому периоду относится основная масса их упоминаний в текстах, как и упоминаний борьбы с ними. Именно зачистка своих владений от таких викингов являлась одним из самых эффективных и быстрых способов поднятия конунгом своего авторитета. И, кстати, демонстрировала населению необходимость вооруженной публичной власти, выполняющей полицейские функции там, где с ними не справлялись традиционные регулирующие порядок родовые институты. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что такие викинги-смутьяны, «мальчики для битья», были самым вожделенным подарком судьбы любому конунгу, претендующему на усиление своей власти и перевод ее в статус государственной.

Кстати, не исключено, что нижняя хронологическая граница появления таких «внутрискандинавских викингов» на страницах саг не является случайной и обусловлена не только скудостью источников по более ранним временам. Вероятным кажется то, что известная перезагрузка экспансии в начале X в. сузила поле деятельности потенциальных викингов. В континентальной Европе стало не слишком комфортно разворачивать боевые действия после возникновения Нормандии; Северная Атлантика в основном была заселена; Англия не могла удовлетворить всех желающих, да и постепенно становилась полем государственной активности датских конунгов. В этой ситуации многим, преимущественно норвежским, викингам не оставалось ничего другого, как промышлять в самой Скандинавии — в Норвегии или в Датских проливах. Сокращение экспансии на Западе обратило ее отчасти внутрь Северных Стран. Несомненно, внутренний разбой существовал и раньше, но эти события его сильно стимулировали.

В силу того, что в любом архаическом обществе неизменно существует прямая связь между фактом ношения оружия и участия в боевых действиях, с одной стороны, и личной свободой и престижным социальным статусом — с другой, тотальная вооруженность и постоянная готовность к бою, как и участие