Читать книгу - "Хождение во власть. Рассказ о рождении парламента - Анатолий Александрович Собчак"

безмолвную симпатичную казашку, которая потом за все время работы съездов и сессий не произнесет ни слова и так и останется украшением президиума? При этом в жизни она действительно очень милая и скромная женщина.

И все же те выборы стали лишь частной победой ортодоксов. Весь ход I Съезда был против номенклатуры и номенклатурности, а консерваторы не столь глупы, чтобы этого не понимать. Консервативная оппозиция Горбачеву как раз и начала формироваться сразу после Съезда, во время сессии Верховного Совета.

До сих пор консерваторы не противостояли впрямую политике Горбачева. Во всяком случае, в качестве сколько-нибудь сплоченной и организованной силы. Напротив, его политика их даже в чем-то устраивала, и они, понимая необходимость каких-то перемен, старались извлечь из них максимальную выгоду.

Средний эшелон власти мечтает стать высшим и на проводы стариков смотрит с надеждой на собственное повышение. Так было всегда. Другое дело, что всегда есть и непотопляемые лидеры кланов и кланчиков, неформальные лидеры Системы. Они могут занимать и не первое кресло. Таков был Михаил Андреевич Суслов. Таков был Егор Кузьмич Лигачев.

Упаси Бог покуситься на некоронованное всевластие!

Фигура Лигачева была достаточно одиозна и до I Съезда. Начиная со знаменитого антиалкогольного Указа, принесшего стране столько бед, а многим и многим сказочные теневые доходы, Лигачев неизменно появлялся в ореоле борца за социалистические принципы. Второе его явление в качестве лидера марксистской ортодоксии — снятие Ельцина с поста первого секретаря московских коммунистов.

Лигачев начал свой кремлевский взлет с подбора кадров. Такая возможность предоставилась ему еще при Андропове, когда именно Лигачев возглавил кадровую политику Центрального Комитета.

После смерти Брежнева неизбежно ушли и наиболее связанные с ним люди. Разумеется, не все. Но для многих новых секретарей обкомов Лигачев стал благодетелем, царем и богом. От него зависело их благополучие, их надежды на московское будущее.

Этим "кадровым ключиком" и отмыкается секрет столь несокрушимого до недавнего времени могущества Егора Кузьмина. Особых талантов за ним, кажется, никогда не числилось. Но для номенклатуры власть — замена любого таланта. А способность с важным видом изрекать самые немыслимые глупости — достоинство. Он мог поехать в Ереван и, обосновывая вырубку виноградной лозы на прародине виноградарства, заявить, мол, хотя ему и известно, что виноделие — многовековая армянская традиция, но с некоторыми традициями теперь придется распроститься. Он не останавливался перед тем, чтобы перечеркивать чужие традиции. И не только те, что со времен Ноя укоренены у подножия Арарата.

В лигачевском аппарате и при непосредственном участии самого хозяина родилось и знаменитое "письмо" ленинградской преподавательницы, на всю страну сообщавшей в газете "Советская Россия" о том, как не может она поступаться принципами сталинизма. Появившись в марте 1988 года, это "письмо", плод бессонных ночей и коллективного творчества журналистов и аппаратчиков, на две недели парализовало едва только оттаивавшую общественную жизнь страны. Из аппарата Лигачева следовали циркуляры размножить и изучить творение ленинградской химички. Историческое время, казалось, повернуло вспять. К счастью, Горбачев возвратился из зарубежной поездки, и редакционная статья в "Правде" покончила с этим, как тогда было принято выражаться, "манифестом антиперестроечных сил".

Все знали, что это за силы, кто возглавляет и направляет их. Пройдет время, и Горбачеву удастся перебросить Егора Кузьмича с идеологии (кадровики обычно становятся именно идеологами) на сельское хозяйство. Но до падения и отставки Лигачева было еще далеко.

Известно, что сельское хозяйство в СССР развалить невозможно. После сталинской коллективизации и раскрестьянивания страны его просто некуда уже дальше разваливать. Но Егор Кузьмич, кажется, преуспел и на этом поприще. Его клятвы в верности колхозно-совхозной нищете, его попытки новых миллиардных вливаний в командную экономику деревни и опора на тех секретарей и тех председателей, которые быстро и умело задушили едва появившихся сельских арендаторов, — все это будет помниться и откликаться нам еще очень долго.

Сколько теперь потребуется времени, чтобы ожегшиеся уже при Егоре Кузьмиче крестьяне вновь взяли землю и попытались накормить себя и страну?

В отличие от других консерваторов Лигачев любил публично порассуждать перед телекамерой, мог рассказать о семье, сообщить корреспонденту список своих любимых прозаиков. Правда, патриот своей сибирской вотчины, он никогда не вспоминал, как по его приказу в прежние годы уничтожались лагерные захоронения сталинских времен…

Не по уму и не по таланту, но по должности и своей гражданской позиции Лигачев стал символом марксистской ортодоксии: когда политический комфорт номенклатуры был нарушен, ортодоксы инстинктивно стали группироваться вокруг этого деятеля.

Самое страшное для номенклатурного работника — вовсе не утрата власти. Хотя власть в больших дозах — сильный наркотик, и не так просто от него отвыкнуть. Страшней другое: еще вчера, что бы ты ни говорил, тебе смотрели в рот, тебя толковали и считали очень умным человеком. Любая твоя глупость была ценным указанием и проводилась в жизнь незамедлительно. А тут возникает парадоксальная, абсурдная ситуация: твоя власть при тебе, твой аппарат, как прежде, аккуратен и исполнителен, но любое твое слово может быть оспорено любым неизвестным тебе депутатом или газетчиком. Нет, еще хуже: не оспорено — высмеяно! И особенно больно, если ты всю жизнь прожил в одной роли, а тут роль та же, но отношение к ней, как к чему-то ненастоящему, дутому. И твои железобетонные принципы оказываются мыльными пузырями.

Я видел растерянность этих людей. По-человечески их было жалко, как бывает жаль очень балованного и злого ребенка, который мучит кошку; он палач, но он и жертва. Впрочем, в такой ситуации сперва жалеешь все-таки кошку…

Многие из номенклатурных работников не выдерживали и стремительно сходили с политической сцены. Кто сегодня вспомнит, кем был, скажем, Талызин? Председатель Госплана, кандидат в члены Политбюро, он стремительно поднялся и стремительно канул в Лету, сменив несколько ответственных постов. А сколько таких было? Если на Пленуме Центрального Комитета "по собственному желанию" около ста его членов враз подают заявления об уходе, значит, кризис в верхах весьма глубок.

Лигачев, впрочем, не из тех, кто подает в отставку. И тут надо отдать ему должное. Как человек, искренне убежденный в своей правоте, он искренне не понимал, что смешон. Мысль о собственной некомпетентности даже не могла прийти ему в голову. Потому он вещал горячо, убеждал со страстью и этим производил впечатление на единомышленников. Его не назовешь глупым — у него цепкий, с хитрецой, крестьянский ум. Таким умом обладал Хрущев. Но отсутствие необходимых знаний, человеческой и политической культуры, а главное — ушедшее для такого типа руководителей время делали Лигачева неосталинистом. При цепкости ума он физически не мог чему-либо научиться. В этом была его