Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

почти что родственники. Как-то раз за этот очень короткий семестр все мое семейство явилось навестить меня. Мать, отец, Тами, воскресшая из небытия, Тедди были проездом «откуда-то куда-то». Они, с согласия школьного начальства, взяли меня из школы и устроили мне роскошный обед в Лозанне, а потом снова доставили на место. В школе моя мать раздавала автографы, с истинно королевской любезностью похлопывала деток по щекам и, поразив всех своим совершенством, прослезилась при прощании совсем в духе чеховских героинь.

Если не считать трогательной сцены «материнского прощания», Дитрих пребывала в каком-то легком тумане, целиком поглощенная новой «идеальной» любовью в духе Анны Карениной. Я помахала ей на прощание, пожалела нашего Рыцаря и Бет, а потом вернулась в кабинет французской литературы – комнату «Б», где мы углубленно изучали Пруста.

Телефонные разговоры с матерью, отрывавшие меня от учебы, возбужденные и тягостные, больше не причиняли мне неприятностей. Брийанмон отказался от борьбы с Дитрих. Я их не виню, мне понятно это чувство!

– Джо здесь. На фестивале показывают его фильмы, – говорила мать по-немецки, в мягкой лирической а-ля Гейне манере. – Он очень знаменит, его постоянно чествуют, я его и не вижу. Венецией, радость моя, надо любоваться в сумерках или на рассвете – в свете Тинторетто. Мы пьем Dom Pérignon, когда золотой свет заливает небо, и на его фоне вырисовываются силуэты куполов тысячи церквей! Мы ходим по маленьким мостикам-аркам и слушаем гондольеров – они все поют, как Карузо!

Я гадала, кто же он, эта вторая половинка «мы» – явно знаток живописи.

– О радость моя! Если бы ты только видела! Мы в рыбацкой деревушке, маленькие лодки качаются на синей-синей воде, ветер играет белыми парусами, рыбаки чинят сети на золотом закате, красивые босые женщины несут, уперев в бока, кувшины к деревенскому колодцу. Мы едим рыбу, запеченную на углях со свежим чабрецом из Прованса и вдыхаем смолистый аромат пиний, растущих у самого моря. Вечерами слушаем прекрасные итальянские песни о любви и шорох волн, набегающих на песок.

Мне ужасно хотелось познакомиться со второй половиной этого «мы».

– Радость моя, какой здесь виноград! Куда ни глянь, всюду увидишь маленькую крепкую лозу. Сегодня мы поедем пробовать белое бургундское в маленьком деревенском кабачке…

В ее голосе все сильнее и сильнее звучала наивная радость с обертонами «немецкой восторженности». Я заключила, что новый любовник матери немец, тонкий ценитель вин, художник и романтик, достойный матери, и, несомненно, яркая индивидуальность.

Я не поняла, почему мать вызвала меня в Париж. Когда я приехала в отель Lancaster, ее там не было. Но была сирень! Должно быть, кто-то скупил белую сирень по всей Франции. Сирень заслонила всю мебель, в комнате было трудно дышать. Вдруг где-то за вазами материализовался отец, поздоровался и представил меня моей новой гувернантке.

Мой вид не привел ее в восторг. Я сделала реверанс, сняла перчатки, и мы пожали друг другу руки. Потом мне было велено снова надеть перчатки, потому что надо уходить. Меня переселяли в другой отель, где мне предстояло жить с «мадемуазель», моей опекуншей и компаньонкой. Это значило, что отныне меня будут отлучать от матери, когда здесь поселится новый любовник. Вдруг, в свои тринадцать, я достигла в глазах своей матери возраста понимания.

Отель Windsor был коричневый. Мебель, стены, ковровые покрытия, даже букеты сухих цветов – все было цвета обожженной глины. Наше «особое крыло» выгодно отличалось красивым окном-фонарем, а в остальном было мрачным, как и все заведение. Отель Windsor не мог похвалиться чем-то примечательным, разве что чудесным маленьким парком по соседству, о котором я сохранила приятные воспоминания. На площади была установлена огромная статуя Родена – Бальзак, погруженный в раздумья – на массивном пьедестале доминирующего в округе цвета.

Отец, оставив меня на попечение гувернантки, ушел. Пока она распаковывала наши вещи, я украдкой наблюдала за ней. Ее трудно было отнести к какой-либо категории с первого взгляда. Она, конечно, не Сейзу Питс, не стародевический вариант Клодетт Кольбер, если можно вообразить Кольбер хоть с какими-то чертами старой девы. Интерес к этой даме вызывало и то, что отсутствие индивидуальности – важнейшее качество хорошей гувернантки – в ее случае казалось наигранным. Костюм точно соответствовал роли – подчеркнуто строгий, синий, из ткани «серж», безупречная белая кофточка с камеей у горла, простые черные кожаные туфли, приличествующие случаю и некрасивые; старомодные длинные волосы собраны в тугой пучок на затылке. Все вроде бы соответствует образу и в то же время насквозь фальшиво. Она казалась бесцветной старой девой только на первый взгляд; ее выдавала походка: уж слишком соблазнительно она покачивала бедрами. Нашу приятельницу Мэй Уэст она бы не провела, а вот помощник режиссера, пожалуй, поддался бы на такую уловку. Моего обычно проницательного отца она, должно быть, одурачила, а впрочем… обратил ли он внимание на ее походку? Заметил ли, как ее плечи повторяют движения бедер, как она украдкой глядится в любую отражающую поверхность? Возможно, он вовсе не попался на удочку, а был весьма заинтригован ее слишком тщательно скрытыми прелестями и нанял ее для последующего более близкого осмотра? Я заметила: как только Тами куда-то увозят, возле него тут же появляется женщина определенного типа. Я надеялась, что моя новая гувернантка – не одна из них. Она бы сразу заважничала, будь подружкой хозяина. Впрочем, важности ей было не занимать. Такой опасно довериться: уж слишком умно она притворяется. Видно, ей очень нужна эта неблагодарная работа, раз она приложила такие старания, чтобы ее заполучить. Я решила выяснить причину.

Отныне моя жизнь сделалась очень упорядоченной. Утром, ожидая, когда меня позовут в отель, к матери, я делала домашние задания, а моя гувернантка тайком отсыпалась. Прямо перед обедом, свежая и подчеркнуто строгая, она передавала меня матери и исчезала. Я проверяла почту, помогала матери одеться для условленного рандеву, с кем бы она ни встречалась, выслушивала ее, провожала. Потом чистила ее ванную, убирала косметику, развешивала вечерние туалеты, небрежно валявшиеся с ночи, ставила в воду цветы; затем собирала визитные карточки, выслушивала поучения отца о вреде безделья, на ходу гладила Тедди, постоянно выясняла, куда на сей раз запрятали Тами. А тут уже приходило время помочь матери переодеться к ужину, вычистить и развесить ее утренние туалеты. Вскоре за своей подопечной являлась «мадемуазель» и возвращала меня в мрачное жилище, где в номер подавался наш обычный ужин: запеченная камбала с овощами. Фрукты и сыр я уже доедала в одиночестве: «мадемуазель» требовалось время, чтобы привести себя в надлежащий вид перед