Читать книгу - "По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский"

гривенок, 18 корыт кусков невешанных свинца; да карабинов 29. Ремней — 11, крюков — 11, сайдаков — 11, колчанов — 15, налучников — 10. По городу на цепях подъемных багров — 4; да подъемных канатов два.

Петр I окружил крепость рвом и валами, выгоняя на земляные работы отлынивавших монахов. Царь собственноручно раздавал святым отцам кирки, говоря, что берет на себя, как помазанник божий, отправление всех душеспасительных молитв.

Когда граница отодвинулась от этих мест, упало и боевое значение крепости. Теперь она обрамляет монастырь, где тлеет своеобразная и труднопонятная современному человеку жизнь. Псково-Печорский мужской монастырь принадлежит к числу самых прославленных, благоустроенных и богатых обителей. Здесь нашли пристанище семьдесят монахов различного чина и какое-то количество послушников. Срок послушания длится от двух до пятнадцати лет.

Вхожу в монастырь и словно попадаю в отчужденный, особенный мир. Сплошным каре выстроились церкви, ризницы разновременной постройки, братский корпус, трапезная. Строения отделяют засаженный цветами двор, куда допускаются всяческие мирские люди, в том числе и жаждущие экзотики экскурсанты, от Святой горы, доступной лишь жителям монастыря. Именно там растут еще древние дубы, под которыми некогда открылись «богом данные» пещеры. Нужно сказать, что монастырь очень красив и живописен. Недаром он служил предметом восхищения для многих художников и поэтов, в том числе Николая Рериха и Игоря Северянина. Странно стоять посреди двора между «святым источником», рачительно прикрытым санинспекцией, и глубоким колодцем с вкуснейшей артезианской водой и смотреть, как послушная дребезжащему колокольчику, торопится в трапезную монашеская братия. Кто идет степенно, кто размашисто и деловито, а один монах, медленно проходя мимо цветущей куртины, берет в ладони гроздь белоснежных флоксов и подносит их к лицу. Я давно не видел такого откровенно чувственного наслаждения ароматом. Позже мне снова встречается этот, как говорят, новый в обители монах, он несет в руках полосатый арбуз. Подбросив арбуз кверху и ловко поймав его, он восклицает, обращаясь то ли к своим, то ли рассчитывая на обостренный слух экскурсантов: «Динамо!»

Главное святилище монастыря — Успенская церковь. Ее вырыл, по преданию, Иоанн Шестник с братией в склоне горы, сложенной из окаменевшего песчаника. Все внутреннее пространство церкви состоит из узких проходов между столбами оставленной породы. Официальная церковь долго не соглашалась освятить пещерный храм, называя его языческим капищем. Тем более, что невдалеке, в том же овраге до сих пор лежит огромный валун — «Титов камень», доподлинная языческая святыня. Для того, чтобы освятить Успенскую церковь, ее пришлось облицевать снаружи, придав фасаду вполне благопристойный вид. Над входом в храм есть роспись, она довольно умело поновлена нынешним настоятелем монастыря.

Рядом с храмом в той же горе вырыты пещеры. Они представляют семь довольно длинных улиц, общей протяженностью более двухсот метров. Коридоры примерно два на два метра, так что идти и разминуться в них можно вполне свободно. Под землей прохладно, воздух удивительно свеж и чист, хотя в катакомбах захоронено около десяти тысяч человек. Тела здесь мумифицируются, превращаясь в мощи. Захоронения производились и в обособленных углублениях и в общих могилах, куда на протяжении многих лет составляют гробы, пока их не наберется пятьсот. Раньше каждый монах монастыря еще при жизни отрывал себе могилу. Рыть нужно было без всяких инструментов — голыми руками. Даже у аббата Фариа и будущего графа Монте-Кристо положение было куда более выгодное. Зернистый, окаменевший известняк тверже гранита и сделать в нем хотя бы щербинку — нелегкое дело. Ныне, в век пневматических отбойных молотков, соблазненная удобствами жизни братия отказалась обрывать ногти. Упорствуют и роют только два монаха: один — глубокий старик, другой — еще совсем юноша. А вот другое. Я видел умирающую русскую бабу, темную, верующую старуху. Зная, что ей остались считанные минуты жизни, она думала не о себе, не об уготованном и вымоленном блаженстве, выстраданном всей тяжкой жизнью, а о тех, кто остается. И мысли ее были земные. На смертном одре женщина продолжала заботиться о том мирском и, казалось бы, незначительном, что было важно и для нее и для ее близких. Она твердила, чтобы осенью починили забор и утром не забыли напоить теплым молоком теленка. А потом вспомнила, что в печке стоят щи, и озаботилась тем, чтоб они не перестоялись. Даже уходя, она была целиком здесь, в жизни, с людьми, была добра к ним, внимательна и заботлива.

Мне кажется, что наша антирелигиозная пропаганда напрасно боится широких посещений подобных архаических заповедников. Встреча с неприкрытой фальшью монастырского жития срывает с него ореол загадочной поэтичности и романтики и непременно пробуждает чувство недоверия и брезгливости у всякого мало-мальски здравомыслящего человека. А пара сотен обиженных богом старушонок — «мироносных дев» и кликуш — не заслуживают того, чтобы устраивать вокруг воинственный атеистический ажиотаж.

Со дна оврага долго поднимаюсь по лестнице к Михайловскому собору и, да простится мне, с наслаждением шагаю по ступенькам, словно бы с каждым движением уходя из разукрашенной цветами могилы. Там, кажется, все угнетено ожиданием смерти: и схимники, и юноши в рясах, которым предстоит рыть себе яму в пещере, и катакомбы, и ждущая смерти девяностолетняя княгиня Обухова, вернувшаяся из эмиграции, чтобы умереть на родной земле. Даже некрасивый Михайловский собор, на стенах которого начертаны имена воинов, павших в борьбе против Наполеона, кажется свидетельством людской активности и непокорности злу. А там в овраге, откуда плывет басовитый колокольный рокот и вырастают пестрые маковки церквей, глохнет затянутый зеленой мглой омут, поглотивший сотни и сотни бесцельно, без радости и любви, без пользы и смысла прожитых жизней. Скорей отсюда!

Вся Псковщина засеяна льном. Весной здесь разливаются голубые моря цветущих полей. А осенью солнце, пробегая по желто-зеленым волнам, высвечивает их янтарную глубину. Кое-где уже начали косить. В землю рядком воткнуты молодые сосенки с ветками, обрубленными так, чтобы остались длинные сучки. На эту «вешалку» положат привявшие пряди льна, и будут темнеть в полях длинные и узкие скирды. А среди жнивья станут еще видней красные валуны, похожие на круглые пушечные ядра, которых и без того достаточно раскидано на древних городищах.

Эти места отмечены особенной поэтичностью. И если бы так не было заношено это понятие — былинностью. Когда, быстро пройдя старое кладбище, мимо белой церкви Николы, вдруг оказываюсь на Труворовом Городище, ощущение такое, будто взбежал на высоко вздыбленный нос огромного корабля. Стою над крутым, почти обрывистым пятидесятиметровым склоном, и кажется, что действительно плыву над полосатыми полями, над поймой реки, мимо пологих холмов, уставленных по вершинам синими стенами далекого леса.

Здесь,