Читать книгу - "Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья"

нелегко. Выросший Дэвид отправился в Боснию и начал писать книгу о балканской войне, но затем в Сараево появилась его мать – и переключила все внимание на себя. «Ты что, не могла оставить меня в покое даже в этой глуши?» – сказал ей Дэвид.

Сонтаг решила, что боснийская война требует ее участия: она восемь раз ездила на Балканы и привозила немецкие марки, которые раздавала местным представителям творческих профессий. Ее содействие оказалось очень полезным для боснийцев. Но проблема заключалась не в том, что Сонтаг участвовала в этом конфликте, а в том, как она свое участие оценивала. Кто-то слышал, как она в телефонном разговоре сравнила себя с Жанной д'Арк.

Одно из самых ироничных описаний Сонтаг можно найти в статье Терри Касл, озаглавленной «Отчаянно ищу Сьюзен». Точно такое же название имеет фильм с участием Мадонны. Любопытно, что Касл написала эту статью как некролог, что говорит о том, насколько низко она ценила Сонтаг.

По словам Касл, она встретила Сьюзен, выглядящую как настоящая дива, на прогулке в Пало-Альто. Та поспешила рассказать о своем пребывании в осажденном Сараево. «Бомбы падали и падали, – говорила она, – одна бомба за другой, и тут ко мне подошла боснийка и попросила автограф. Она прочитала мою последнюю книгу “Любовница вулкана”[42] и считает ее великолепной, вся Европа считает ее великолепной, понимаешь, Терри?»

Затем Сонтаг спросила Касл, приходилось ли ей когда-нибудь уворачиваться от пуль. Та со вздохом ответила: нет. Тогда Сьюзен, вообразив, что на крышах Пало-Альто сидят снайперы, пригнувшись принялась носиться по улице. На бегу она показывала то на одну крышу, то на другую и с криками «Посмотри туда! А теперь туда!» уворачивалась от воображаемых пуль. Прохожие удивленно смотрели на эту женщину, которая вела себя как сумасшедшая.

Не знаю, в какой момент становится очевидно, что эго совсем вышло из-под контроля, но мне кажется, что, если окружающие начинают принимать вас за современную версию Нормы Десмонд из фильма «Бульвар Сансет» и ждать, что вы вот-вот изречете: «Все в порядке, мистер Демилль, я готова к крупному плану», возможно, стоит призадуматься.

5

Зависть

Сравнивать меня с этим человеком?

Толстой и Достоевский считаются двумя величайшими гениями русской литературы. Автор «Войны и мира» всего на семь лет моложе автора «Преступления и наказания»; они были современниками, но так никогда и не встретились. И это не случайно: они попросту избегали друг друга. Когда в 1880 г. в центре Москвы устанавливали памятник Пушкину, Тургенев пытался уговорить Толстого принять участие в чествовании великого поэта. Толстой отказался. Прежде всего он очень не любил выступать публично, но была и другая веская причина: на церемонии должен был присутствовать Достоевский. Толстой опасался, что открытие памятника станет соревнованием в популярности между ним и автором «Преступления и наказания». На самом деле он боялся это соревнование проиграть.

Вся слава от мероприятия досталась Достоевскому. Говорят, что его речь сопровождалась громом рукоплесканий, а после нее начались бурные овации; женщины бросали ему букеты цветов, а один студент упал в обморок. Представляю, как Толстой грыз ногти, читая на следующий день газеты у себя в Ясной Поляне.

Через восемь месяцев после этого дня жизнь Достоевского оборвало легочное кровотечение. Новость эта застала Толстого врасплох, и он написал искреннее письмо общему знакомому[43]: «Я никогда не видел этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек… литераторы все тщеславны, завистливы… И никогда мне в голову не приходило меряться с ним – никогда… Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся…»

Толстой или сознательно лгал, или обманывал себя. Он забыл, что это именно он уклонился от встречи? Как только шок от кончины противника прошел, Толстой снова принялся распространять мысль о том, что Достоевский – второразрядный писатель. Не буду отрицать, что в его книгах есть хорошие моменты, говорил он, но в целом они ужасны.

Словно для окончательной проверки Толстой незадолго до смерти решил прочесть «Братьев Карамазовых» – роман, который тридцать лет назад осилил только до середины. Как можно было сравнивать его, Толстого, с этим человеком, думал Лев Николаевич за чтением. И как сравнивать этого человека с ним самим! Только писатель мог в последние дни жизни попросить книгу своего великого соперника и, безжалостно критикуя его, умереть счастливым.

Завистливые святые

«Литераторы все тщеславны, завистливы», – сказал Толстой. Предыдущую главу мы посвятили высокомерию, а в этой поговорим о зависти. Как мог Толстой, которого при жизни считали легендой, завидовать другим писателям? Он добился того, о чем мечтает любой человек; он сам должен был быть предметом зависти других, не так ли?

В момент смерти Достоевского Толстой переживал глубочайший кризис, вызванный тем, что он достиг всего, к чему стремился. У него было все, но он не чувствовал себя счастливым, и это оказалось самой страшной мукой. Возможно, именно поэтому он плакал над смертью Достоевского: он потерял единственного соперника, который мог затмить его как писателя. Какая у него теперь оставалась мотивация?

Наивно полагать, будто успех помогает уменьшить зависть. Он лишь побуждает ее расти и расти. Аристотель в «Риторике» говорил, что зависть следует максиме «и горшечник [завидует] горшечнику»[44]. Мы соперничаем с теми, кто стремится к тому же, что и мы. Нет смысла в том, чтобы горшечник завидовал королю, так же как не было бы никакой логики и в том, чтобы король завидовал горшечнику.

Вот пример. Думаю, что каждый год, когда вручается Нобелевская премия по литературе, многие из нас на секунду задумываются, каково это – ее получить. Однако никто из нас, неизвестных писателей или простых читателей, не испытывает настоящей зависти к нобелевскому лауреату: он кажется таким далеким, что мы просто не можем расстроиться, если Шведская академия забудет о нас. Но не кажется ли вам, что именно номинанты на премию, которые каждый год остаются без нее, завидуют нобелевским лауреатам по-настоящему? Положение этих номинантов бесконечно лучше нашего – нам такого никогда не добиться, и все же именно их гложет зависть, когда секретарь Шведской академии объявляет имя лауреата.

Хорошо, скажете вы, но если человек получит Нобелевскую премию или станет легендой при жизни, кому тогда он может завидовать, достигнув вершины? Тут как раз можно привести в пример Толстого, который не забывал своего уже мертвого соперника. Еще чаще бывает такая ситуация,