Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

– «Тот, кто сидит за этим столом», – прошептала она в темноте.

* * *

Кошкин покинул особняк Громовых вскорости и совершенно растерянным. Прочие гости, не участвующие в сеансе, почти что все разъехались. Гадающие – кто-то остались, обсудить услышанное, увиденное и пропустить по последней рюмке… кто-то поспешил уехать. Когда и куда исчезла Соболева, Кошкин и не заметил. Татьяна Ивановна, скомканно со всеми попрощалась и, сказавшись уставшей, оставила гостей на попечении супруга.

Ушел и Кошкин. Не стал дождаться Сапожникова, хоть тот и просил.

Уходил он, словно пьяный, словно в забытье. Даже мелькнула мысль, уж не подмешали ли чего в питье?.. Перед глазами все еще стояло бледное лицо зеленоглазой женщины. И со временем – благодаря фантазии Кошкина, должно быть – то лицо еще больше принимало черты Светланы.

На подъездной дорожке его окликнули – лакей Громовых:

– Господин Кошкин! Ваше благородие… вам передать просили! – Рослый темноволосый парень в огненно-красной ливрее догнал и, запыхавшись, с поклоном подал ему, совершенно рассеянному, незапечатанный конверт.

Без имени. Внутри обрывок плотной белой бумаги с неаккуратной надписью, сделанной графитовым карандашом:

«Оставь ее в покое! Пожалеешь!»

– Чертовщина какая-то… – пробормотал Кошкин и поднял голову, дабы окликнуть парня да спросить, кто передал.

Только того и след простыл. Кошкин даже не сообразил, вернулся ли тот в дом, или скрылся еще где? Лишь заметил в темноте ночи некоторое шевеление в кустах у самого крыльца. Но то вряд ли был лакей – скорее, дворовая собака или кот.

А еще Кошкин вдруг отметил, что ни единого признака недавно закончившегося ливня не наблюдалось. Летняя ночь была теплой, небо ясным и полным звезд, а грунтовые дорожки близь особняка совершенно сухими.

– Чертовщина… – повторил Кошкин и, сунув записку в карман, мотнул головой и побрел к дожидающемуся его экипажу Шувалова.

Глава 8. Лес

Совершенно чудесная летняя погода была и назавтра. Ни облака на голубом небе. Платон Алексеевич придирками да ворчанием вынудил Кошкина не сидеть в затхлом доме, а отправиться нынче на прогулку – да не абы какую, а конную. Для того даже лошадь распорядился приготовить из собственной конюшни.

Кошкин согласился – но пошел на торг, потребовав, чтобы граф прежде хотя бы с четверть часа провел на веранде, на воздухе.

– Оставь ты меня в покое, Степан Егорыч, не мучай… – борясь с кашлем, отозвался на то Шувалов. – Все едино – помирать.

– Помирать на лоне природы все ж таки приятней, – невозмутимо ответил Кошкин.

– Тебе почем знать… – буркнул Шувалов.

Но все же позволил вывести – а уж говоря по-правде – вынести себя из дому. Было больно смотреть, как этого человека, еще недавно бодрого, подтянутого, статного, теперь, словно немощного старика, на руках волокут во двор. Отчасти это и правда казалось мучительством…

Однако Кошкин не собирался на слово верить пророчествам духа или бог знает кого. Надеялся он на что-то или нет – но намеревался сделать все от себя зависящее.

Он даже Сапожникову и его прогнозам не очень-то верил. Кто этот Сапожников в сущности? Доктор заштатной городской больницы? Пусть и с университетским образованием, и все же. Ему ли врачевать графа?

Да, Шувалов доверился Сапожникову – хотя мог бы и из Петербурга лучших врачей выписать, а то и из Европы… но Шувалов будто махнул на себя рукой. Смирился.

Не смирился Кошкин. Будучи в тот раз в Зубцове, он искал почтовое отделение как раз для того, чтобы разослать письма некоторым своим приятелям, близким к медицине, дабы те помогли найти сведущих в сей болезни докторов.

А в комнате его, в бюро стола, лежало написанное, запечатанное, но покамест не отправленное письмо к Лидии Гавриловне. Шувалов запретил ей писать. Перечить в сем вопросе Кошкин до сих пор так и не решился…

Шувалов же – как не хотел он выбираться на веранду – теперь вполне довольным сидел в кресле, нежился под солнцем и даже улыбался. И даже съел пригоршню спелой черники, поднесенной крестьянской девчонкой. Когда же Шувалов сказал что-то, заставившее ту девчонку рассмеяться, Кошкин твердо решил, что письмо к Лидии Гавриловне он непременно отправит. Как только в следующий раз будет в Зубцове.

* * *

В верховой езде Кошкин давно уже не практиковался, и все же в седле держался неплохо: лошадка досталась послушная. Осторожная, но не пугливая, а ласковая да отзывчивая. Яра, любимая кобыла Шувалова, как выяснилось. Серая в яблоках, тонконогая красавица с огромными карими глазами. Покуда был в силах, Шувалов до последнего подходил к ней и распоряжался об уходе, кормил с рук.

С Кошкиным, почуяв волю да ветер, Яра ожила мгновенно. Пошла сперва легкой рысью, а после галопом, заставляя Кошкина держаться крепче да прижиматься к холке. Хоть он опасался в первый же раз выезжать далеко за пределы Златолесья, вскорости обнаружил себя столь далеко от поместья, что уже и хвойный лес, густой стеной окружавший ближайшие к графскому дому деревушки, начал редеть да светлеть.

Виды здесь открывались необыкновенные. Справа от грунтовой дороги шумел прозрачный хвойный лес, слева – поля, усеянные льном. Лен, еще не созревший, был в цвету: ярко-зеленые стебли высотой в пояс и сине-голубые, нежные, как бабочки, лепестки. Цветущие поля были, казалось, бескрайними – к горизонту становились совершенно синими и колыхались на ветру, как морские волны в шторм.

За синим полем, в невидимой глазу дали, поблескивала гладкая, что зеркало, извилистая лента Волги, с разбросанными по берегам крестьянскими избами. А вверх по течению ее, к западу, уже можно было разглядеть белые стены и золоченые купола многочисленных храмов города Зубцова.

Дорога на Зубцов, была единственной, которую Кошкин хоть сколько-нибудь знал, и отправился он именно ею. Однако не думал сегодня побывать в городе. Рассчитывал дать волю кобылице еще ненадолго – добраться до ближайшей хоть сколько-нибудь высокой горки да поглядеть на Волгу и окрестности с высоты.

Так и поступил. Завидев над верхушками хвойного леса кресты деревянного храма, относившегося, очевидно, к городу, резко взял вправо, рассчитывая увидеть Волгу раньше, чем она соединилась с Вазузой в Зубцове. Однако вместо выхода к реке обнаружил, что лес все не кончается, а грунтовая дорога превращается в узкую тропку, покуда не теряется вовсе…

Яра пошла тяжелее: горка оказалась крутой да каменистой – скоро Кошкин спешился и повел ее под уздцы. Шли, впрочем, недолго. Меж стволами сосен все отчетливей голубело небо, и где-то там