Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

родства с Беркли… Валентинов путает, не умея дать себе ясного отчета в том, почему ему пришлось защищать «вдумчивого аналитика» идеалиста Беркли от материалиста Дидро. Дидро отчетливо противопоставил основныефилософские направления. Валентинов спутывает их и при этом забавно утешает нас: «Мы не считаем, – пишет он, – зафилософское преступление “близость” Маха к идеалистическим воззрениям Берклея…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 31–32).

Возвращая Ленину его слова, мог бы сказать, что он нанизывает бессвязный набор слов. Беркли я по сей день считаю философом выше Канта, о сравнении с Дидро не может быть и речи, почему мне тогда «заметать» следы своего с ним «родства», тем более что не считаю это за философское преступление?

Ленин придавал своей книге огромное значение. «Поработал я много над махистами и думаю, что все их (и “эмпириомонизма” тоже) невыразимые пошлости разобрал» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 252), – самоуверенно писал он своей сестре Марии. Нужно читать его письма к другой сестре – Анне, чтобы видеть, как его «изнервливает» всякое замедление в выпуске этой им рассчитанной на оглушительный эффект книги.

«Об одном и только об одном я теперь мечтаю и прошу: об ускорении выпуска книги» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 279).

То же самое в другом письме:

«…мне дьявольски важно, чтобы книга вышла скорее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 289).

Как и в других случаях, вся мысль его судорожно направлена на то, чтобы скорее, скорее осуществилось его желание. Он впадает в панику, если запаздывает присылка корректур. Он буквально в отчаянии, когда в Париже, куда он приехал из Женевы, вспыхивает забастовка почтовых служащих, поэтому нет почты из Москвы, нет корректурных листов. С вздохом облегчения и радости он встречает окончание забастовки.

«Наконец-то! А то хорошее пролетарское дело здорово мешало в литературных наших делах…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 284).

Он непременно хочет, чтобы книга вышла к 10 апреля 1909 г. Почему именно к этой дате? Не потому ли, что это день его рождения?

«…усиленно прошу, – пишет он сестре, – обязательно нанять себе… помощника для специальных посещений типографии и погоняния ее...[464] Обещать ему премию… если книга выйдет к 10.IV. Необходимо, помимо издателя, действовать на типографию. Сотни рублей не жаль на это… без взятки с российским дубьем не обойтись. Дать 10 руб. метранпажу, если книга выйдет к 10.IV» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 289, 290).

Нежданное и негаданное появление Ленина в качестве «философа партии» вместо молчащего Плеханова, уклонявшегося вступить в серьезную борьбу с «махистами» и ограничивающегося мелкими отписками, эффекта не произвело. Многие отнеслись к книге как к курьезу. Главные противники Ленина – Богданов и Базаров – ответили Ленину несколькими страничками, подчеркивая, что уровень понимания им философских проблем таков, что полемика с ним бесполезна. Несколько больше, но с тем же указанием ответил Ленину Юшкевич. Я ничего не ответил – мой роман (или флирт?) с философией в 1909 г. кончился, и уже не было никакого желания вступать в полемику, снова оживляя отметенные сознанием вопросы. Но для меня было ясно, что книга Ленина свидетельствует о продолжающемся, упорном, как в 1904 г., непонимании им ряда гносеологических положений. Например, по поводу указания, что мы можем представить себе время и среду, когда не было человека, но, мысля эту среду, никак нельзя откинуть себя, эту среду мыслящего, – Ленин со злостью отвечал, что допущение, «будто человек мог быть наблюдателем эпохи до человека», – «заведомо нелепое» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 82–83). Вместе с тем он утверждал, что у нас есть «объективное знание об этой эпохе, ибо «объективная истина», проявляющаяся в «человеческих представлениях», «не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 123. Подчеркнуто Н.В.). Словом, он защищал замечательную гносеологию – познание без того, кто познает. Покорно следуя за Лениным, такую чепуху по сей день продолжает защищать, вернее, принужден защищать, например, Дудель в статье «Познаваемость мира и его закономерностей» (см.: Вопросы философии. 1952. № 3. Изд. Акад. наук). В своих воззрениях материалистка Ортодокс-Аксельрод стояла на стороне Ленина, и все же и она, наряду с порицанием грубости его полемики, должна была признать, что в аргументации Ленина «мы не видим ни гибкости философского мышления, ни точности философских определений, ни глубокого понимания философских проблем»[465].

Неприятность шла и со стороны распространения книги. Следуемый за нее гонорар Ленин полностью получил, но расходилась она весьма плохо, гораздо хуже, чем произведения «распроклятых махистов». Ни большого шума, ни большой полемики, ни большого интереса она не возбудила. Ленин этим был несколько обескуражен. Нельзя пройти и мимо следующего обстоятельства. Как ни старался он, пользуясь «бубновым тузом», отпихнуться от прочитанных или «перелистованных» сочинений «философской сволочи», все-таки кое-что от них в его мозг скакнуло: блохи раздумья! А в дополнение насмешливый и презрительный тон отзывов об его книге, вероятно, стал наводить Ленина на мысль, что не все благополучно в его воинствующем материализме. Нет ли каких-либо дефектов, его делающих, по позднейшей характеристике Ленина, «не столько сражающимся, сколько сражаемым»? Не следует ли кое-что получше обдумать, повысить умение обращаться с философскими проблемами, увеличить вообще свое философское знание?

В 1913 г. опубликовывается переписка Маркса с Энгельсом о диалектике, и она толкает Ленина на размышления о философских вопросах. В 1914 г. он пишет очерки о мировоззрении Маркса в Энциклопедический словарь Граната и снова наталкивается на те же вопросы. В конце концов, чувствуя, что от них трудно уйти, Ленин, живя в Берне и Цюрихе, отрывает время от других занятий и в 1914–1916 гг. – почти накануне революции, впрочем, ее – что можно доказать – он совсем не ожидал, – пробует пополнить свое знание, лучше сказать, устранить свое незнание философии. На этот раз он не «перелистывает» книги, а, как прилежный юноша «с карандашиком» в руках, так, как в свое время в Кокушкине читал Чернышевского, делает из прочитанного конспекты: «Метафизики» Аристотеля, «Лекций о сущности религии» Фейербаха, о философии Лейбница и некоторых других. Но главное его внимание отведено «Логике» и «Лекциям по философии истории» Гегеля. Все эти конспекты, выдержки из прочитанного, с сопутствующими им замечаниями, составляют так называемые «Философские тетради» Ленина, его философский дневник, к печати не предназначавшийся, но после его смерти частично опубликованный в 1929 г. и полностью – в 1933–1936 гг. (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 77—322).

Это вещь весьма любопытная и малоизвестная. С особой силой пробудившееся у Ленина внимание к Гегелю понятно. Он чувствует, что не может собственными силами поставить крепко на ноги «партийную гносеологию», ему обязательно нужно к кому-нибудь прислониться, но к кому – раз ни одному философу ни в едином слове верить