Читать книгу - "Дитя эпохи и другие действующие лица - Александр Николаевич Житинский"

в тюрьму. Однако он и туда явился со своим стулом, заявив, что за свой стул он хочет сидеть на своем стуле. Только тут с запозданием поняли, чем объясняется его поведение. Он просто любил сидеть на своем стуле.

Гроссмейстер

Утром гроссмейстер пил кофе с королем, обсуждая партию. Король был в безвыходном положении, поэтому нервничал.

– Думать нужно башкой, – сказал король. – Что теперь делать?

– Сдам пешки, – сказал гроссмейстер.

После завтрака он выгреб из шкафа несколько белых пешек, наклеил на них маленькие этикеточки собственного изготовления и спустился с ними во двор. Во дворе был пункт по приему стеклотары.

Гроссмейстер занял очередь, раскланиваясь с другими гроссмейстерами и международными мастерами. Некоторые из них сдавали слонов, отчего очередь двигалась медленно.

– Вы слышали? – спросил гроссмейстер. – Говорят, за семьсот обгорелых спичек можно получить талон на огнетушитель.

– Огнетушители невыгодно сдавать, – сказал мастер. – Семь огнетушителей равняется Первому Бранденбургскому концерту Баха.

– Четыре тысячи девятьсот обгорелых спичек, – подсчитал гроссмейстер.

– Жулье! – закричал другой какой-то шахматист. – За двадцать килограммов Баха дают мат в два хода и талон на защиту кандидатской партии вне очереди…

Гроссмейстер множил спички.

– А что дают за кубометр кандидатских? – рассеянно спросил он.

– Коробок спичек, – сказал мастер.

Гроссмейстер не успел высчитать эквивалент в обгорелых спичках, потому что подошла его очередь. Он сунул свои пешки в окошечко, приемщик построил их по две в ряд и пересчитал. Одна пешка оказалась битой. Гроссмейстер незаметно спрятал ее в ящик, стоящий внизу, и получил какие-то талоны.

Когда он вернулся домой, партия была спасена.

Седьмое измерение

Я уже давно живу в седьмом измерении. Некоторые полагают, что я это делаю из гордости или стремления пооригинальничать. А мне здесь просто удобно, и все.

Во-первых, отсюда хорошо видно, куда проваливаются мысли. Они оседают в пятом измерении, в то время как их ищут днем с огнем там, где все пахано и перепахано тысячу раз. В пятом измерении, например, сидят без дела несколько мыслей, благополучно ускользнувших от Эйнштейна, и режутся в покер.

Во-вторых, здесь нет таких сквозняков, как в первых трех измерениях. Так как думать здесь приходится кожей, то отсутствие сквозняков позволяет хорошо сосредоточиться. Я особенно люблю, когда мысли покалывают в кончиках пальцев. Головой здесь думать просто опасно.

Сижу и наблюдаю. Многие в евклидовом пространстве, интеллигенция в четвертом измерении, да и то не вся, пропавшие мысли в пятом, психи в шестом, а я в седьмом. Самое интересное – следить, как психи воруют провалившиеся мысли в пятом измерении. Они тискают их, как котят, и, наигравшись вдоволь, оставляют. Тогда я осторожно переношу эти мысли к себе, в седьмое измерение, и здесь благополучно публикую.

Только вот жаль, что читать некому.

Заключение, написанное двадцать лет спуст я[2]

Как видите, никто не посадил меня на цепь, поэтому я заканчиваю свои записки с чувством глубокого удовлетворения. Как и все советские люди, я не лишен некоторых недостатков и постарался по возможности честно о них написать. Весь наш народ и его Вооруженные силы вряд ли прочтут мою исповедь. Да им и не надо.

Как оказалось, снять маску дурачка так же трудно, как избавиться от употребительных словосочетаний.

Все эти маленькие и большие истории случились, как вы поняли, до исторического материализма. Точнее, как раз наоборот. Когда исторический материализм был официальной религией.

А потом все кончилось, и я не знаю – радоваться этому или огорчаться.

Конечно, «у нас была великая эпоха», как выразился один писатель. А мы были ее маленькими детьми. Детство всегда вспоминаешь с нежностью. Даже когда тебя обижали взрослые дяди.

Теперь другие взрослые дяди говорят, что эпоха была поганой. И вроде как ее не было вовсе. Тогда прошу считать мои записки свидетельскими показаниями ребенка об эпохе, его воспитавшей.

А насчет удовлетворения – оно у меня все же средней глубины. Я не знаю, добился ли я своей цели. А цель состояла в том, чтобы написать о себе, не стараясь показаться хорошим. По-моему, я все-таки старался. Все-таки я себя оправдывал… Как сказал один юморист – проблема положительного героя легко решается, если сочинение автобиографично. А оно у меня именно таково. Мне не хотелось бы внушать вам отвращение.

Я еще исправлюсь, если смогу.

Но похоже, уже не смогу.

Новые времена вызывают во мне все, что угодно, кроме улыбки. Если свобода так мрачна, я предпочитаю несвободу, которая умеет смеяться. Мне кажется, что смех – это и есть свобода.

Вам, наверное, интересно, что сталось с основными героями этой книги по прошествии двадцати лет.

Мой бывший шеф Виктор Игнатьевич Барсов живет и работает в Штатах. Саша Рыбаков немного поиграл в политику в эпоху перестройки, но сейчас разочаровался в демократии и работает там же, уже доцентом.

Мих-Мих представительствует в какой-то фирме в Австрии, а Чемогуров ушел на пенсию и ремонтирует компьютеры и физические приборы, чтобы подработать. Профессор Юрий Тимофеевич умер.

Славка Крылов давно приехал из Кутырьмы с семьей и сейчас возглавляет ту кафедру, которую мы кончали. Сметанин разъезжает на «мерседесе», купленном на торговлю «сникерсами» и «баунти». А Гений сперва стал звездой эстрады средней величины, но сейчас уже непопулярен.

Амбал Яша сторожит аптеку, а Леша возглавляет фирму по торговле недвижимостью. Наши девушки все повыходили замуж, кроме Барабыкиной. А Тата родила дочку и развелась. Сейчас она пропагандирует гербалайф. Барабыкина вступила в партию Жириновского и организовала в институте первичную организацию, в которую входят семь человек, в том числе и престарелый уже Лисоцкий.

Дядя Федя давно на пенсии, но попивает с прежним воодушевлением. Главное, непонятно, где деньги берет. Впрочем, сейчас многое непонятно. Однажды встретил дядю Федю на толчке. Он занимался русским народным творчеством – торговлей с рук. Продавал стеклянных лебедей. Мы с ним выпили пива и повспоминали кое-что и кое-кого. Он, как всегда, не унывал ни капли и никого не ругал. По-моему, он Божий человек.

Паша Черемухин по-прежнему работает в Большом доме, но стал еще демократичнее, если судить по его высказываниям в прессе. И чином постарше, чуть ли не полковник.

Старика Дарова давно уже нет в живых, а Валентин Эдуардович Севро руководит телекомпанией в Москве. Тоже демократ.

Зато Василий Фомич как был бескорыстным служителем науки, так и остался. Он таки изобрел вечный двигатель и производит небольшие партии своего изобретения для нужд сельского хозяйства. Его вечные двигатели стоят на мельницах и перемалывают зерно.

Генерал Михаил Ильич, как ни странно, жив и здоров. Возглавляет Совет ветеранов и борется с правительством. Его тоже часто показывают по телевизору в рядах