Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

не упорядоченных социальными структурами, феноменов, затопляющих сознание изнурительной многочисленностью. Женственность романтического художника выражает, в частности, и его пассивность по отношению к этой подавляющей множественности. Художник приносит свою мужественность на алтарь неизвестных богов. Во всеохватывающей христианской теологии проблема зла занимает строго определенное место. Но когда религия слабеет, зло вырывается на свободу. Зло хтонической природы в гораздо меньшей степени разумно, чем зло завистливого главы демонов, и его гораздо труднее объяснить. Романтическое воображение столкнулось со злом, не имея упорядочивающей уверенности церкви и государства. Власть над наказанием взяло на себя Я. Отсюда изобилие демонического явления двойников в искусстве XIX века. Я скрывается, изматывает и бичует само себя. Самая страшная встреча с двойником в романтической литературе по иронии судьбы выпала на долю атеиста Шелли. Придавая себе женственные черты, поэт попадает в безжалостную власть того, что сам вытеснил.

Ките, убиенный Адонаис Шелли, дополняет и исправляет Вордсворта. Природа Китса приглашает, а не отвергает, потому что ей возвращены чувственность и эротика, изгнанные Вордсвортом. Но, как и Вордсворт, Ките не переносит демонизм, который Кольридж видел в сексе и природе. Возрождая роковых женщин «Королевы фей», Ките перерабатывает неприятные моменты женской власти. Его поэзия — «Эвмениды», переименование и оправдание. Его чистый, простой стиль — такой же защитный механизм, как и бурные, туманные пророческие книги Блейка. Подавленный в лирике Китса страх перед сексом вполне очевиден в его письмах.

Теория творчества Китса восходит к «мудрой пассивности» Вордсворта. Как и Байрон, Ките превозносит счастливую «праздность» или расслабляющую «томность», «состояние женственности». Природа наделила нас воображением: «Раскроем же наши лепестки по примеру цветов и пребудем праздными и восприимчивыми». Праздность, тема оды, — пробуждение от сна. Сон для Китса — способ видения, помещающий мужскую силу в женственную взвесь. «Негативная способность» предоставляет человеку возможность предаваться «сомнениям, неуверенности, догадкам, не гоняясь нудным образом за фактами и придерживаясь трезвой рассудительности». Великий человек, «особенно в области литературы», в первую очередь Шекспир, обладает негативной способностью, которая состоит в женском терпеливом ожидании, отвергающем вмешательство, принуждение или господство29.

«Поэт-хамелеон», говорит Ките, это «все и ничто»:

У него нет своего «я»: он постоянно заполняет собой самые разные оболочки... Когда я бываю в обществе других людей и ум мой не занимают порожденные им же фантазии, тогда «не-я»

р-П Свет и пыл: Шелли и Ките

возвращается к «я», однако личность каждого из присутствующих воздействует на меня так сильно, что в скором времени я совершенно уничтожаюсь...

Восприимчивый поэт проходит через разнообразные превращения, растворяясь во множестве личностей. Другие жизни проходят сквозь него, как сквозь призрак. Поэт похож на Диониса Плутарха, превращавшегося в ветер, воду, землю, звезды, растения, животных. Дионисийские самопреображения Китса особенно наглядны в стихотворении «Звезда! Как ты, хочу не изменяться...», где поэт в зависимости от настроения проецирует себя на отождествляемые с собой звезду, море и берег. Лишенный идентичности поэт — женственное вместилище, в которое изливается природное «многое». Про «гения» как такового Ките говорит, что он «совершенно лишен индивидуальности и сложившегося характера»30. Гений уничтожает свою собственную западную личность. Визионер Китса — транссексуальный шаман, похожий на Эмпедокла, утверждавшего, что в прошлых жизнях он был мальчиком, девочкой, кустом, птицей, рыбой.

Органическая жизнь вливается в образный мир Китса зеленой волной. Вещам присуща яркая, чувственная внешность. Лакомства, которые Порфиро кладет перед своей спящей возлюбленной в «Кануне святой Агнессы», настолько индивидуализированы, настолько реалистичны, что так и ждешь, что они встанут и попросят представить их. Замечательная «Ода к осени» — серия голографически объемных и реалистических образов плодородия. Кинестетическое кино, дионисические чувства помогают Китсу воспроизвести осенние фрукты так, что они «вспучиваются» и «напыживаются»', позволяя нам чувствовать вкус своего сока. Слова, обозначающие рождение, так и кипят. Сам язык — в поздней стадии беременности. «Ода к осени» интериоризует мать-природу во всем изобилии ее плоти. Праздность Китса замедляет мужское тело в соответствии с ритмами плодородия природной жизни, медлительным бесконечным циклом жизни женщины. Ките говорит о любимых женщинах: «Какая-нибудь из них всегда покоилась у меня в разуме, как в теплом гнездышке, даже и не подозревая об этом»31. Вордсворт говорит о «пещерах» ума в духе Кольриджа, Шелли — об «утробе» художника. У Китса разум — теплая постель и утробная жидкая среда, укрывающая возлюбленную, словно

эмбриона, и погружающая ее в сладостное состояние. Она живет в воображении поэта. И ярче всего она живет в его сновидении. Она выключена из сферы общественной деятельности и возвращена к эмбриональной невинности. Что касается спящей героини «Кануна святой Агнессы», то что такое ее сон — сакрализация природы или нейтрализация, по Китсу, сексуальной опасности женщин?

Ките называет сердце «соском, из которого Разум, или ум, высасывает свою идентичность»32. Он отдает приоритет эмоциональной жизни и считает ее женственной. Если сердце похоже на грудь, то поэт — шаман с женской грудью. Даже восприняв эту метафору консервативно, невольно видишь женственное сердце-грудь, трепещущее прямо внутри мужчины, за его грудной клеткой. Ките — Тиресий-андрогин, мужчина-кормилец, воплощенный, по моему мнению, также и в египетском Хапи, боге Нила с женской грудью, и в римских божествах Нила и Тибра — дородных, бородатых, обнаженных мужчинах, возлежащих среди толпы расшалившихся детей. Тиресий-андрогин правит «Кануном святой Агнессы»: в самой яркой части поэмы мужчина опрокидывает сексуальные условности и питает женщину. Язык Китса неожиданно напрягается и извергает чувственный поток сочных существительных и прилагательных. Не поэма, а рог изобилия.

Лайонел Триллинг говорит: «Мы амбивалентно относимся к концепции нравственного статуса еды и питья... Но вкусовая образность Китса — извращенная и чрезмерная»33. Триллинг прекрасно описывает аппетитность поэзии Китса и ее связь с материнским началом, но его эссе психологически бессвязно противоречиво. Триллинг настаивает на «мужественности» или «зрелом мужестве» Китса, тогда как все представленные им улики свидетельствуют об обратном. Гастрономический язык в «Кануне святой Агнессы» приобретает ошеломляющую целомудренность. Порфиро сервирует яства: «Сиропы сдабривает киннамон, / Соседствуют миндаль и персик рдяный, / Прозрачное желе, айва, лимон, / Густой шербет и сладостная манна»". Пищеварительная образность Китса вызывает вкусовые ощущения единственно затем, чтобы создать текучесть. Быстрые, короткие согласные и медленно текущие гласные разрушают и обособленность читателя от поэмы, и его контроль над поэмой, искусно заставляя его пускать слюнки. Я называю этот

прием «восприятие ртом». Он воспроизводит в голове читателя скрытую в поэме постельную сцену с ее роскошным ритуалом мужского кормления. Современник заметил, что у Китса «широкий рот». Мы еще вернемся к идее вместительного черепа. Из всех мужчин-художников только Ките не