Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

В предбаннике было полегче: пахло мокрым деревом, чаем и пивом, за столами сидели распаренные люди, кто-то пил из глиняной кружки, кто-то спал, закинув голову. Мы уселись в углу, и я спросил ему чаю, а он велел подать еще и квасу.

— А теперь вы как? — спросил он.

— А теперь я уезжаю, — ответил я. — В Саратовскую губернию, по комиссии. Реформу вводить в жизнь. В понедельник у меня суд, и до понедельника я еще в столице, а после — поездом.

Он поставил кружку и не сказал ни «что, уже?», ни «как же так», а только кивнул, будто ждал этого.

— Ну, стало быть, пора, — проговорил он, — вам не по гостиным ходить, а делом заниматься. Идите. Только, Роман Сергеевич, — он поднял на меня глаза, и в них не было ни шутки, ни обычной его торопливости, — послушайте меня, старого каторжанина. Вы едете освобождать мужика. Это дело великое, спору нет. Но помните: реформа ваша не в указе, а в человеке. Вы бумагу напишете, ее в Сенате прочтут, в губернии объявят, и помещик ваш бумагу поймет по-своему, а мужик по-своему. И вы будете меж ними. И потому — не забывайте спрашивать людей. Не только говорить им, но и слушать, чего они сами хотят. Именно слушать, а не догадываться. Пять минут живого разговора в избе дают больше, чем пять листов бумаги, и вот такие минуты вы там не упускайте. Я знаю, о чем говорю. Меня самого одна баба на каторге научила, как с народом надо.

— Я запомню, — сказал я.

— Запомните, — он усмехнулся. — Все запоминают поначалу. А потом забывается в суете каждодневной. А как забудете — вас же и обманут, и вы еще удивитесь, отчего.

Мы выпили, он вытер усы и поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Благодарю, что составили компанию.

— Федор Михайлович, — сказал я и взял его за руку. — Ежели вернусь в столицу, я к вам зайду. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

— Приходите, — кивнул он и посмотрел на меня с той своей прямотой, от которой делалось не по себе. — Только уж не прощайтесь снова запиской.

Все-таки обиделся. Пусть умом все и понимает, но на душе от того не легче.

Он оделся и ушел, а я посидел еще немного, потом вернулся наверх, к полку, где банщик ждал меня с веником и сказал, что ежели ваше благородие желает, так он еще разок пройдется. Я желал. Меня выпарили так, что искры из глаз посыпались, и я вылез оттуда уже другим человеком: с легкостью на душе, словно из меня, как из ковра, всю пыль лишнюю выбили.

Из бань вышли мы вчетвером. Настя, румяная, в шали, сразу заметила во мне перемену и сказала:

— Ты чего такой?

— Разговаривал тут с одним человеком, — ответил я. — Ни о чем важном, но я был рад его видеть.

— Когда ты умеешь поговорить ни о чем важном? — улыбнулась она и взяла меня под руку.

Софья, у которой в кулаке застыл леденец, шла между нами и требовала саней. Сани мы взяли. Мороз стоял такой, что дыхание садилось на воротник изморозью; город мигал по сторонам огнями, и до дома было ехать четверть часа. Я же думал, что встреча с Достоевским была не иначе, чем божьим промыслом. Чтобы у меня на душе не было никакой тяжести перед тем, как я возьмусь за работу в Саратове.

Домой мы вернулись в темноте, и на дверях, в щели, торчала записка.

Я прочел ее, зайдя в зал, при свете свечи, которую Настя держала у меня над плечом. Писал Синицын, коротко и по-деловому: «Роман Сергеевич. Заседание по вашему делу назначено на завтра, к девяти утра. Я заеду за вами в восемь. Синицын».

— Что там? — спросила Настя.

— Завтра суд.

Она ничего не добавила, только ободряюще погладила меня по спине и пошла на кухню. Но я успел заметить волнение на ее лице. Переживает за меня больше, чем я сам.

Ночью я спал, против всякого ожидания, крепко. Утром, еще затемно, я велел подать горячей воды, побрился, надел тот же сюртук, в котором ходил к Елене Павловне, и, подумав, достал из шкатулки медаль.

Золотая, на владимирской ленте, пожалованная государем за проект. Я никогда ее до этого не носил: возиться с лентами и орденами казалось мне нелепым. В это утро — надел. Не для того, чтобы похвастаться перед судьями. Для того чтобы в этом зале, где меня будут разбирать по бумагам, было видимое напоминание, что за моей спиной стоит император.

Настя вышла меня проводить. Она была уже одета, причесана, и на лице у нее было то особое, застывшее выражение, какое бывает у людей, решивших не плакать.

— Ты не ходи, — сказал я. — Не нужно.

— Нужно, — сказала она. — Я не в зал, я в сенях постою.

Синицын подъехал ровно в восемь — свежий, в новом сюртуке, с портфелем, и в приподнятом настроении.

— Роман Сергеевич, — он пожал мне руку. — Ну-с, с Богом. Дело наше первое в списке, в девять как раз и начнем.

Мы сели в мою карету, потеснившись на диване. Тихон успел протопить, потому несмотря на жесткий мороз внутри было тепло и комфортно.

— Артем Михайлович, — спросил я, — что мне нынче от вас следует знать?

— Знать следует одно, — сказал он, не поворачивая головы. — Дело ваше в канцеляриях уже прошло. Вам это и прежде было сказано, и я вам это повторю, потому что повторение тут не лишнее. Но в зале я вам ничем помочь не смогу: голоса у меня нет. Так что там все — на вас: как войдете, как встанете, как ответите. И еще вот что, — он помолчал. — Ничего лишнего не говорите. На вопрос — ответ. Понимаете? Люди на таких заседаниях губят себя тем, что начинают объяснять больше, чем их спрашивают.

Присутствие, в которое мы приехали, стояло на углу, серое, казенное здание, с облупившейся колоннадой и запахом, знакомым всякому, кто был в присутствиях: мастика, казенные чернила и мокрые шинели.

Синицын провел меня через сени, сдал шубу сторожу, и в комнате для ожидания, где стояли две скамьи и висела