Читать книгу - "Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова"

мою лодыжку наручниками к кровати! Наручниками, папа! Это не нормально! Это

уже какой-то… фетиш в стиле “психопат-надзиратель”! Уволь его. Немедленно.

Позади меня, у двери, Вадим всё так же стоит, прислонившись плечом к косяку. Его лицо — камень, взгляд прикован к отцу, но я знаю, что он слышит каждое моё слово.

— Папа, — повторяю, делая шаг вперёд. — Это ненормально. Я не собираюсь жить в доме, где меня приковывают к мебели.

Отец переводит взгляд с меня на Вадима. В комнате повисает напряжение, от которого у меня начинает подниматься пульс.

Отец откидывается на подушки, и в его лице постепенно проступает то холодное, стальное выражение, которое я терпеть не могу.

— Сядь, Ева, — говорит он ровно.

— Я не собираюсь садиться! — я почти шиплю. — Ты слышал, что он сделал? Это уже за гранью!

— Сядь, — повторяет он. На этот раз без эмоций, но от этого в животе неприятно сжимается. Я сжимаю губы, но всё-таки опускаюсь на край кровати.

— Вадим делает свою работу, — продолжает отец. — Именно ту, за которую я ему плачу. И, судя по твоему утреннему визиту, делает он её чертовски хорошо.

— Хорошо?! — я вскакиваю. — Ты считаешь нормальным, что он… что он…

— Я считаю нормальным, что ты наконец столкнулась с человеком, который не пляшет под твою дудку, — перебивает он. — И, между прочим, если он решил облить тебя водой, значит, ты этого заслужила.

— Папа! — я почти захлёбываюсь от возмущения.

— Всё, Ева, иди, — голос отца окончательный, как удар молота.

Я сжимаю кулаки, но спорить бесполезно.

Конечно, за мной уже стоит он. Вадим. Тень. Надзиратель. Мой личный кошмар.

Мы идём по коридору, и я чувствую, как изнутри всё кипит. Ноги сами останавливаются.

— Вчера ты меня целовал, — выпаливаю я, резко оборачиваясь к нему. — А сегодня выливаешь на меня ведро воды. Ты вообще нормальный?

Я хочу кричать, но не успеваю. Его ладонь мгновенно закрывает мне рот. Тёплая, жёсткая, тяжёлая. Глаза у него холодные, как ножи.

— Тише, Лазарева, — его голос низкий, угрожающе спокойный.

Я вырываюсь, губы горят под его ладонью, и слова слетают с шипением:

— А что? Боишься, что отец услышит? Боишься, что он тебя выгонит к чёртовой матери?

Он чуть наклоняется ближе. Настолько, что дыхание касается моей щеки.

— Я, между прочим, тебя пытался спасти, — роняет он тихо, но так, что каждое слово будто давит.

Я застываю, но ненадолго. Сжимаю зубы, готовая взорваться в ответ, и тут он резко выпрямляется. Лёд в глазах никуда не исчезает.

— Через десять минут жду тебя в саду. Пробежка, — бросает он, будто это не просьба и даже не приказ, а приговор. И идёт дальше по коридору, не оглядываясь.

Я пылаю. Внутри всё бурлит, как кипяток.

— Пробежка?! — ору я ему в спину, но он даже не дёргается.

Сбегаю в свою комнату, хлопнув дверью так, что дрожат стены. Швыряю туфли в угол, срываю платье и почти срываюсь на смех. Пробежка, мать его. Серьёзно? После всего этого цирка?

Я натягиваю спортивные леггинсы, топ, волосы заплетаю кое-как, на бегу. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро — но уже не от злости. Точнее… не только от злости.

Со злым видом спускаюсь вниз. Он стоит там. Спокойный, как будто не бросил в меня вызов. Как будто не знает, что я хочу его убить.

— Ну давай, Морозов, — шепчу себе под нос. — Увидишь, как я тебя уделаю.

Мы выходим в сад. Воздух прохладный, трава блестит от росы. Он задаёт темп — ровный, сильный, как и всё в нём. Я пытаюсь держаться, и к собственному удивлению… мне нравится.

Сердце стучит, кровь бежит быстрее, лёгкие будто открываются. Ноги несут сами, и это ощущение свободы накрывает с головой. Я бы никогда в жизни ему этого не сказала, но пробежка стала самым нормальным, что происходило со мной за последние дни.

Я буду врать, если скажу, что мне пробежка не понравилась.

Понравилась. Очень.

Особенно его тело.

Да, именно его.

То, как оно двигается, когда он бежит — чётко, выверенно, словно каждое движение создано, чтобы сводить с ума. Его плечи двигаются в ритм, спина будто вырезана из камня, а задница… мать его. Эта идеально подтянутая задница в спортивных штанах, от которой невозможно отвести взгляд.

Я поймала себя на том, что смотрю слишком долго. Что дышу не только из-за темпа. Что каждая мышца на его руках и спине, каждый изгиб заставляет меня думать не о беге.

А о другом.

После того поцелуя вчера, того грубого, почти жестокого, который он сорвал на мне, когда я задыхалась… я больше не могу смотреть на него как раньше. Всё сместилось. Что-то внутри меня переклинило.

И теперь я смотрю на Вадима Морозова и думаю не о том, как его разозлить, чтобы он сорвался.

Я думаю, каково это — если он сорвётся на мне. По-настоящему.

Я хочу этого.

Чёрт. Я хочу секса с ним.

Сказать ему? Никогда.

Но моё тело уже предатель. Оно тянется к нему, даже когда я притворяюсь, что ненавижу.

Глава 10. Ева

Четверг.

Утро.

Мы сидим за столом. Я, отец, Вадим — как всегда чёртов монумент молчания — и Тамара Васильевна с её вечным мягким взглядом, будто она одна тут ещё верит, что у нас семья, а не поле боя.

Отец отложил вилку, положил салфетку на стол и посмотрел прямо на меня. Его глаза — сталь.

— Я принял одно важное решение, — начал он. Голос низкий, спокойный, но в этой спокойности всегда прячется приговор. — В город возвращается Фёдор Астахов.

Я нахмурилась. Имя ударило, как холодный душ.

— Мам… ин психотерапевт? — слова вышли сдавленно.

— Да, — кивнул он. — Я решил, что ты будешь к нему ходить.

Я застыла.

— Что? — смех сорвался нервный, истеричный. — Но пап, зачем он мне нужен?

— Ева, — его голос стал ещё твёрже. — Он много помог матери. И поможет тебе. Ты не справляешься со своей злостью, со своей яростью. Тебе нужно учиться держать её в руках.

— В руках? — я резко оттолкнула тарелку, приборы зазвенели. — Ты серьёзно?! Мне нужно учиться держать себя в руках, потому что… потому что ты решил?!

— Я потерял жену, — его голос хлестнул, как удар. — И я не хочу потерять ещё и дочь.

— А я потеряла мать! — крик вырвался из меня, сорвался, с хрипом. Слёзы жгли глаза, но я не моргала. — И своим этим чёртовым решением ты мне не помогаешь, папа. Ты просто в очередной раз решаешь за меня, будто я