Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

— Вот, значит, чем вы их жгли, — сказал он наконец, нарушив тишину ночи. Голос у него был ровный, почти довольный, как у человека, который только что получил точный ответ на старую, давно мучившую его загадку. — Свет. А я-то думал, у Сольвеев он куда щедрее. Целый благородный дом светоносцев, триста лет чистой породы и сытой жизни во дворцах. А выходит — одна-единственная искра, и на дне пусто. — Он плавно выпрямился, заложив крепкие руки за спину. — Спасибо. Удружила. Теперь я точно знаю, чего у вас больше нет.

* * *

Ариана ничего ему не ответила. У неё просто не осталось сил даже на то, чтобы разлепить пересохшие губы и вытолкнуть из себя хоть звук.

Я ответил за неё — своим коротким копьём, которое с трудом перехватил онемевшей здоровой правой рукой и снова демонстративно выставил острием к порогу. Жест был абсолютно пустой, жалкий, и Эрик прекрасно это видел, а я видел, что он это видит. Никого я этой железкой напугать не мог. Но опускать бесполезное копьё я не стал.

— Брось, — сказал он мне как-то обыденно, даже с лёгкой усталостью взрослого человека, разговаривающего с несмышлёным юнцом. — Ты упрямый, я понял. Уважаю. Только вот одним упрямством в этой мёртвой степи сыт не будешь. — Он по-хозяйски, не торопясь оглядел нашу тесную каменную коробку: меня, шатающегося на ногах с двумя рваными руками; Ариану, бессильно лежащую на грязном полу; глухую черноту узкого лаза, откуда не доносилось ни единого звука — Сандра умела, когда нужно, превращаться в камень и сливаться со стенами. — Слушай новый расклад, Марк-приметливый. Штурмовать вас я больше не буду. Незачем рисковать людьми ради пустяка. У вас тут отличный гранитный гроб, всего один выход, и тот мы сейчас надёжно заткнём собой. У вас во фляге ровно три глотка затхлой воды — я считал: копать тебе тут негде, кругом голый камень, а ложбины со слепнями остались за два перехода отсюда, — и жалкая горсть сушёных слепней на троих. А у меня там, в яме на дне хода, чистая вода, и здесь, у огня — мешки с жареным зерном.

Он говорил это всё абсолютно по-деловому, без малейшей угрозы в голосе, без надрыва, и от этой спокойной, сытой уверенности делалось в тысячу раз хуже, чем от любых криков и проклятий.

— Я никуда не тороплюсь, Марк. До молний мне со своим караваном идти ещё очень долго, лишний привал погоды совершенно не сделает. Я посижу. Вы посидите. Сколько вы протянете на трёх глотках без пополнения? Сутки? Полтора дня? К послезавтрашнему изнаночному «утру» вы выползете оттуда сами, на четвереньках. И за один глоток тёплой воды отдадите мне всё: и свой хвалёный свет, и всё то, что ты там у себя ещё припрятал в рукаве и не показал. А слепую свою оставите здесь — я на этом слова назад не беру.

Он спокойно, не делая резких движений, подобрал железную заслонку, наполовину прикрыл тлеющие угли жаровни, и красный спасительный свет в комнате заметно померк, уступая место густым теням. Но голос его остался звучать в навалившейся темноте, ровный и непоколебимый:

— До вашей пайки, Марк. Я подожду.

* * *

Тяжёлые, подбитые железом шаги наёмников медленно отошли от каменного входа — но не все. Двое остались. Я отчётливо слышал в повисшей тишине, как они лениво переминаются с ноги на ногу прямо у невидимой черты входа, как тихо поскрипывают их кожаные портупеи и ремни длинных шестов. Остальные отступили к своему приглушённому огню, шагов на тридцать назад, туда, где можно было спокойно говорить вполголоса и не приходилось вслушиваться в каждый шорох из нашего склепа.

В густой, давящей на уши темноте Ариана нащупала моё свободное предплечье и крепко сжала его — коротко, судорожно, просто чтобы я знал, что она всё ещё здесь, что она не сдалась окончательно, не превратилась в безвольную куклу. Пальцы у неё были ледяные, как у вытащенного из зимней реки покойника.

— Он дожидается именно меня, а не воду, — сказала она беззвучным шёпотом, едва шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. — Ему смертельно нужен свет у молний. Без светоносца там делать нечего. Воду он, конечно, возьмёт заодно, но ждёт он именно меня. Я чересчур хорошо знаю эту породу людей. Дед мой был точно таким же расчётливым ублюдком. Они умеют сидеть и ждать дольше, чем ты вообще живёшь на белом свете.

— Пускай ждёт, — упрямо ответил я.

— На трёх жалких глотках долго не прождёшь, — подала свой голос из спасительной черноты лаза Сандра. Без капли страха или паники, ровно, словно зачитывала утренний прогноз погоды на городской площади: — Полтора дня, он всё верно подсчитал. Два, если вообще не шевелиться и дышать через раз. А там исход всё равно один.

Они обе были абсолютно правы. И обе они в один голос говорили мне то единственное, что я и так кристально ясно знал сам с того момента, как Эрик открыл рот: отсюда надо уходить. И уходить нужно быстро, этой же ночью, пока мы ещё можем переставлять ноги и пока жажда не выпила из мышц последние остатки сил.

Я медленно, стараясь не застонать в голос, опустился на корточки у шершавой стены, потому что стоять с копьём больше не было никакого смысла, и впервые с тех пор, как шест Пита пошёл мне в грудь, дал себе возможность просто отдышаться. Каждое сломанное ребро отзывалось на глубокий вдох острой, режущей болью. Правое плечо, по которому вскользь прошёлся тяжёлый шест, наливалось свинцовой тяжестью, пульсировало в такт биению сердца и грозило вовсе отказать.

Где-то там, прямо у каменного входа, всё ещё лежали рассыпанные веером те самые шестьдесят жареных зёрен, что Эрик демонстративно высыпал нам давеча для приманки. Двое его сторожей устроились как раз на них — я знал, что Сандра их отчётливо слышит, — прямо на нашей несъеденной, такой невероятно желанной пайке. Желудок свело очередной мучительной судорогой так сильно, что я снова сглотнул всухую, до рези в горле. Голодным я ложился спать далеко не в первый раз в своей жизни, в приюте такие дни назывались просто «вторником» и никого не удивляли. А вот чтобы настоящая, пахнущая жизнью и костром еда лежала всего в десяти шагах, прямо под чужим грязным сапогом, и её нельзя было взять — такое дерьмо со мной было внове, и оно бесило страшнее любой раны.

Эрик не врал ни единым словом. И вот это было хуже всего остального.