Читать книгу - "Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов"

Cломался я только на один день – в первое воскресенье в больнице. Я остался наедине с Джанет, и тут меня захлестнула волна депрессии. До меня дошло, что Пол может велеть мне сократить деятельность вдвое, что до конца жизни придется работать «на полставки». А значит, скорбно предсказывал я, доход за 1977 года достигнет пика и впредь будет неуклонно падать. Так окажутся под угрозой все мои планы обеспечить после смерти жену и детей.

Одно это уже плохо, но меня беспокоило и еще кое-что. Когда меня только привезли в больницу, Пол спросил, не хочу ли я сохранить это в тайне.

– В тайне? – переспросил я. – Зачем?

– Некоторые считают, что если весь мир узнает об их сердечном приступе, то против них начнется дискриминация – их не возьмут на работу или не поручат какие-нибудь задания.

Я рассмеялся:

– Вздор. Рассказывай кому хочешь. Я и сам обязательно напишу об этом статью.

(И написал.)

Но в то воскресенье вдруг показалось, что Пол прав и теперь редакторы начнут меня избегать, подумав, что мне бесполезно поручать задания, если я могу скончаться в любой момент.

Джанет утешала меня как могла, да и сами страхи оказались временными. И дня не прошло, как они испарились и больше не возвращались. И повода для них не возникало.

После того сердечного приступа я работал на всех парах без перерыва. Что касается дохода за 1977-й – с тех пор ни один год не показал результатов хуже.

И перестали ли редакторы просить у меня материалы?

Пока я еще лежал на койке, мне позвонил Мерилл Пэнитт, главный редактор TV Guide, куда я писал много статей. Он спросил, как я себя чувствую, и я ответил, что выздоравливаю.

– Хорошо, – сказал он. – И слушай, раз уж ты на больничной койке и тебе нечем заняться, не хочешь посмотреть телевизор и написать статью о дневных передачах?

Так я и сделал, и он ее принял. Я понял, что раз уж мне звонят даже в больницу, за ее стенами я без заданий точно не останусь.

Конечно, кое от чего Пол все-таки потребовал отказаться.

– Айзек, – сказал он, – два пункта. Первый – сократи выступления. Они плохо на тебе сказываются. Просто выступай пореже, подними расценки, чтобы не терять доход, и не поддавайся на уговоры друзей выступать даром. Ты все понял?

– Да, – сказал я. – И второй пункт?

– Моя Ассоциация выпускников Школы медицины Нью-Йоркского университета просит тебя выступить с лекцией. Ты сможешь?

Я расхохотался. Он, конечно же, просил выступить даром, но я тут же согласился по двум причинам. Во-первых, Джанет тоже выпускница этой школы, а во-вторых – Пол, похоже, даже не заметил, что два его пункта взаимоисключают друг друга.

В конце концов я выступил 12 мая 1979-го и рассказал историю о двух пунктах, изобразив характерный голос Пола под громкий смех аудитории. А еще все выпускники носят значки с месяцем и годом окончания учебы. Пол получил диплом во время Второй мировой войны в ускоренном порядке, в марте, и это довольно необычно. Я его спрашивал, почему как будто только у него на значке стоит буква «М», и он мне это объяснил.

Но пересказал я все не так. На выступлении я заявил:

– Я спросил у Пола: «Пол, почему у тебя на значке стоит буква «М»?» А он ответил: «Это значит «малограмотный»».

Снова громкий смех (особенно если учесть, что вообще-то он окончил школу с отличием), и тогда я решил, что достаточно наказал его за то, как он потащил меня в больницу и вынудил пропустить речь в университете Джонса Хопкинса.

(Пол вечно грозится засудить меня за, как он выражается, «преступную халатность пациента».)

Выписавшись, я жил как обычно, только следил за собой получше. И все равно время от времени ощущал симптомы стенокардии, если шагал слишком быстро, и тогда останавливался, чтобы они исчезли.

Когда я написал о сердечном приступе во втором томе автобиографии, один рецензент отметил, что я о болезни я говорю «с характерным отсутствием жалости к себе».

И я рад, что он это заметил. Как я дал понять в этой книге, я презираю жалость к себе и, замечая, что начинаю в нее впадать, всеми силами стараюсь выкарабкаться.

И, в конце концов, с какой стати мне жалеть себя? Ну и что, если бы я не выжил? У меня были хорошая жизнь, счастливое детство, любящие родители, превосходное образование, счастливый брак, замечательная дочь и успешная карьера. Случались в жизни разочарования и печали, но я, честно говоря, думаю, что их было гораздо меньше, чем у среднего человека, а успеха и радости мне досталось куда больше.

Даже если бы я умер в пятьдесят семь, моя жизнь все равно была бы насыщенной, особенно благодаря Джанет и писательству, и с моей стороны просто гадко о чем-то сокрушаться. К тому же я выжил и у меня остались Джанет и писательский успех, и все хорошее настолько весомее всего плохого, что у меня еще меньше причин сокрушаться или жалеть себя.

Мне кажется, все, кто верит в бессмертие через переселение душ, склонны полагать, будто в прошлом они были Юлием Цезарем или Клеопатрой и в будущем станут такими же выдающимися людьми. Это, естественно, невозможно. Больше девяноста процентов человеческого рода в разной степени существует (и существовало в прошлом) в нищете и горе, так что маловероятно, будто переселение душ приведет к счастью. Если моя личность после смерти переселится в тело случайно выбранного новорожденного, слишком велики шансы, что новая жизнь будет куда несчастнее той, что я покинул. В такую рулетку меня играть не тянет.

Многие верят, что хорошим людям после смерти уготована лучшая жизнь, а плохим – худшая. Будь это правдой, подозреваю, что в прошлом я был ну очень хорошим человеком, раз теперь заслужил такую счастливую жизнь, и если продолжу вести себя благородно и добродетельно, то дальше меня ждет еще больше счастья. И чем все закончится? Разумеется, самым счастливым состоянием – нирваной, то есть пустотой.

Но, по моему мнению, мы достигаем нирваны сразу, в момент смерти, обрывающей одну-единственную жизнь. Моя была хорошей, и я постараюсь принять смерть как можно бодрее, хотя был бы рад, если она наступит безболезненно. Еще я был бы рад, если бы все остальные – родственники, друзья и читатели – не тратили время и не отравляли свою жизнь бесполезными скорбью и печалью. Пусть лучше порадуются, что я так хорошо пожил.