Читать книгу - "Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова"

class="p1">— Руками надо, руками, — ворчала Жанна, показывая, как проводить ножом по брюшку и вычищать потроха. Голос её был строгим, учительским, но я замечала, как она украдкой посматривает на меня — проверяет, не отвернусь ли, не побрезгую ли. — С любовью. Тогда и вкуснее. Рыба, как женщина, ласки требует. Грубо возьмёшься — и мясо жёстким станет, и навар мутным будет.

Я кивнула и взяла очередного окуня. Скользкого, холодного, с круглым глазом, который, казалось, смотрел на меня с немым укором. Но я вела ножом, как учили, и постепенно руки перестали дрожать.

Рыбные ряды укладывали в бочки. Сначала слой соли — крупной, сероватой, из мешка, который мы выменяли ещё летом на зерно. Потом плотный ряд рыбы, брюшком кверху, чтобы соль лучше проникала. Потом снова соль, снова рыба, и так до краёв. Сверху — деревянный круг и гнёт, чтобы сок не вытекал, а оставался внутри. Бочки ставили в подвал — там, при низкой температуре, рыба будет солиться медленно, доходить до нужного состояния два месяца. Кто-то скажет: долго. А я думала: правильно. Хорошее нельзя торопить.

Мясо коптили в специальной коптильне, которую смастерил Мирк — бочка из-под муки, приспособленная для дыма. Внизу — очаг с ольховыми щепами и можжевеловыми ветками, в середине — решётка из прутьев, сверху — крышка с отверстием. Мясо предварительно вымачивали в рассоле с чесноком и перцем, потом подвешивали в дыму. Процесс был долгий, неторопливый, и я любила стоять рядом, вдыхать густой, смолистый запах и смотреть, как розовеют куски, как на них оседает золотистая корочка.

В прошлом году мы голодали.

— Помните: каша из топора, хлеб с лебедой, — сказала я однажды вечером, сидя за ужином. Мы собрались в большой горнице: на столе горела свеча в медном подсвечнике, и её свет плясал на лицах, выхватывая морщины, шрамы, седые пряди.

— Помним, — кивнул Мирк.

— Помним, — тихо сказала Астер, и в её голосе прозвучала такая глубокая, такая тёплая благодарность, что у меня защипало в носу.

— А у нас сейчас — и мясо, и рыба, и овощи, и крупа, — я обвела рукой стол. На нём стояла глиняная миска с тушёной капустой, другая — с картофелем, третья — с солёными огурцами. Рыба, копчёная, золотистая, лежала на деревянном блюде, издавая такой аромат, что даже сытые тянули носы. — Зима будет сытной. Я не обещаю, что будет легко, но голодными мы не останемся.

— Не будет, — поправил Матиас, поднимая голову от кружки. Он сидел в углу, в тени, и я почти не видела его лица — только белые пряди и руки, спокойно лежащие на столе. — Сытость не главное.

— А что главное? — спросила я, хотя догадывалась об ответе. Но хотела услышать это от него. От того, кто жил дольше всех нас, кто видел и голодные зимы, и сытые, и понял что-то такое, до чего мы ещё не доросли.

— Что мы вместе, — он обвёл рукой нашу компанию. Жест был медленным, немного усталым, но в нём чувствовалась сила — не магическая, а человеческая, та, что держит дом и семью. — И что есть вера в завтрашний день. Когда человек знает, что завтра он проснётся в тепле, что рядом будут те, кто о нём позаботится, и он сам о них позаботится, — тогда и мороз не страшен, и хлеб вкуснее.

Он замолчал, и в горнице стало тихо. Только свеча потрескивала да где-то за стеной скреблась мышь. Я обвела взглядом лица: Жанна — усталая, но довольная; Мирк — с прищуренными глазами, в которых блеснула влага; Астер — молодая, красивая, ещё не знающая всех тягот жизни, но уже полюбившая этот дом; Жерар — с новым для него выражением спокойной уверенности. И я подумала: да, он прав. Не в мясе дело, не в рыбе, не в соленьях. Дело в том, что мы вместе. Что это место стало домом не только для меня — для всех них. И что каждый вечер, когда я поднимаюсь в свою комнату и ложусь в постель, я знаю: завтра снова увижу их лица, услышу их голоса, буду с ними смеяться и спорить, ругаться и мириться. Это и есть та вера, о которой говорит Матиас. Вера в то, что завтрашний день наступит. И он будет лучше вчерашнего. Не потому, что нам повезёт. А потому, что мы его таким сделаем.

В лесу мужчины ставили силки на зайцев и ловушки на мелкого зверя — куниц, белок, хорьков. Лес в ноябре стоял голый, сквозной, и в нём было слышно каждое движение: хруст ветки за полсотни шагов, шелест прошлогодней листвы под подошвой, далёкий стук дятла, похожий на торопливую барабанную дробь. Робер, плотник, оказался не только мастером топора, но и бывалым следопытом. Он рассказывал, как в детстве охотился с отцом в северных лесах, как тот учил его различать следы по запаху и по примятой траве.

— Заяц петляет, — показывал он на схеме, которую начертил палкой на первом снегу. Снег выпал ещё неделю назад — тонкий, рыхлый, он уже подтаял на солнце, но в низинах и под деревьями ещё держался, храня отпечатки лап. — Он запутывает след, возвращается по своему же следу, делает скидку в сторону. — Робер вел палкой, чертя замысловатые петли. — Лиса идёт прямо, степенно, кошачьим шагом. Её след — ровная строчка, ни шага в сторону. А кабаны — толпой, слышно издалека. Они не прячутся, им главное — чтоб корм был. Там, где они прошли, земля перевёрнута, будто плугом прошлись.

Я слушала, стоя чуть поодаль, и чувствовала, как земля благодарит. Не словами — не было в ней той голосистой радости, что бывает весной, когда она вскрывается от зимнего сна. И не щедрым гулом лета, когда колосья тяжелеют на глазах. Сейчас благодарность земли была тихой, как вздох на ночлег. Покоем. Глубоким, долгим покосом существа, которое сделало своё дело, отдало все силы и теперь закрывает глаза, зная, что о нём не забыли, что его любят и помнят. Я стояла босиком на промёрзшей земле — сапоги сняла зачем-то, — и сквозь ступни шло тепло. Тонкое, глубинное, не горячее, но живое. Земля помнила мои руки, моё дыхание, мои слова, сказанные на меже. И я помнила её.

В середине ноября, когда снег ещё не выпал по-настоящему — только белые мухи кружили по утрам и таяли, не долетая до