Читать книгу - "Демонология и охота на ведьм. Средневековые гримуары, шабаши и бесовские жонки - Марина Валентиновна Голубева"

была средоточием жизни, поэтому ее использовали в лечебных целях. А кровь молодого, здорового, полного сил человека могла излечить почти от любой болезни, от слабости и даже от старости. По этой причине в черной магии особенно ценилась кровь мужественных и сильных преступников, которым отрубали голову на эшафоте. Их кровь, наполненная жизненной силой, буквально бурлила энергией ярости и негодования. И это не было каким-то тайным знанием черных колдунов. Согласно историческим документам, зрители, присутствовавшие при казнях английского короля Карла I и французского Людовика XVI, толпами бросались на эшафот, чтобы намочить тряпки и носовые платки в крови казненных[46].

Впрочем, далеко не все отъявленные маньяки и черные колдуны того бурного времени были таковыми на самом деле. Люди эпохи Возрождения, жившие в условиях постоянного стресса, отличались необычайно высоким уровнем воображения и склонностью к мифотворчеству в сочетании с подростковой экзальтированностью и жестокостью. Об этом писали известные медиевисты Люсьен Февр, Марк Блок, Жак Ле Гофф, Робер Мюшембле, российский специалист в области исторической психологии Владимир Шкуратов и другие. В сознании людей того времени рождались совершенно невероятные, потрясающие своей жестокой абсурдностью мифы, которые тут же распространялись и признавались за реальность, требовавшую принятия немедленных мер.

Карл I Стюарт, король Англии, казненный в Лондоне в 1649 г.

Даниэль Мийтенс. 1629. The Metropolitan Museum of Art

Вот пример, приведенный британским историком оккультизма Ричардом Кавендишем в книге «Магия Запада». В 1580 году во французском Эксе разразилась очередная эпидемия. Английский доктор по имени Томас Флад заявил, что болезнь вызвали евреи, которые втирали яд в дверные молотки. Яд этот был змеиным, но действие его якобы усиливалось тем, что перед использованием зелье процеживали сквозь рыжие волосы. И Флад приходит к выводу, что евреи похитили рыжеволосого мужчину. Дальше воображение доктора еще больше разыгралось, и он составил подробное описание ритуала, который сам же и выдумал. По рассказам Флада, похищенного привязали к кресту, в рот ему вбили клин в виде воронки, а затем напустили на него гадюк и собрали из его рта ядовитую пену.

Потрясающая своей бредовой жестокостью история, брошенная в народ, быстро обросла еще более жуткими подробностями. К тому же, видимо, люди посчитали, что жертва-мужчина — это не слишком впечатляюще, и появилась другая версия произошедшего. Согласно ей, евреи поймали рыжеволосую женщину, которую по пояс закопали в землю, а гадюк прикладывали к ее обнаженной груди и затем собирали ядовитую слюну несчастной[47].

Несмотря на всю абсурдность и извращенную жестокость этой выдумки, в ее реальности никто не сомневался.

Некромантия

Неотъемлемой частью черной магии считалась некромантия[48], которая к XV веку изменила свою первоначальную сущность и почти утратила связь с мантикой как предсказательной магией. Появившись на Древнем Востоке, некромантия изначально была оккультной практикой получения знаний от духов мертвых. В основе древней некромантии лежит первобытный анимизм — вера в духовные сверхъестественные сущности, в то, что эти сущности могут не только обитать в телах людей и животных, но и существовать вполне самостоятельно.

Для вызова душ умерших и установления контакта с ними еще вавилонские маги разработали сложные ритуалы. Описание подобной некромантии, основанной на беседах с духами мертвых, мы можем найти в Ветхом Завете — например, историю о том, как по просьбе царя Саула Аэндорская волшебница вызвала тень пророка Самуила.

В эпоху Античности тоже практиковались ритуалы некромантии именно в форме общения с духами, подобный обряд описан в «Одиссее» Гомера. Наученный волшебницей Цирцеей Одиссей вызвал тень слепого провидца Тиресия, чтобы спросить у него совета. Для этого герой Гомера выкопал яму в выбранном месте и «приманил» души мертвых жертвенной кровью, смешанной с медом и вином.

Так же понимали некромантию и в Древнем Риме, где этот вид магического искусства считался запретным, и в раннем Средневековье. Существовала методика инвокации (призыва духов мертвых) и у друидов. Но постепенно некромантия в представлении людей утрачивает связь с предсказанием будущего и превращается в нечто ужасающее, но отражающее особенности жизни в позднем Средневековье. Из искусства общения с духами некромантия превращается в систему практик взаимодействия с восставшими из могил мертвецами во плоти (по крайней мере, в том, что от этой плоти еще осталось). К тому же в этой «новой» некромантии мертвецы, судя по разнообразным историям, использовались более широко — не только в целях предсказания будущего, но и для запугивания и наказания врагов, для поиска сокровища и в различных бытовых целях.

Подобная трансформация некромантии не случайна: она связана с особым отношением к смерти, тоже во многом парадоксальным для современного человека. Христианство западноевропейского образца буквально с первых веков своего существования пропагандировало презрение ко всему плотскому, мирскому, утверждало греховность наслаждения естественными радостями. А с другой стороны, в проповедях священнослужителей постоянно присутствовала тема тщеты, бессмысленности всего земного перед лицом смерти, открывавшей дверь в загробный мир, который для большинства людей оказывался адом. То есть человек должен в течение всей жизни готовиться к моменту перехода в мир иной, только тогда он может хоть как-то надеяться на райское блаженство. И важное место в подготовке к смерти занимает отказ от радостей жизни, которая только бессмысленная суета.

Доктрина суетности всего земного более тысячи лет пронизывала мировоззрение европейского человека. Монах Иоанн Феканский в 1078 году писал, перефразируя библейского Екклезиаста:

Суета сует,

Все, что существует под небом, суетно.

Цветам подобна и травам вся слава мирская.

Мир прейдет, и соблазны его…[49]

А к XV веку эта мысль тиражировалась и в церковных проповедях, и в светской литературе, и в исторических хрониках. Ни одна эпоха не навязывала людям мысль о смерти с такой настойчивостью, как эпоха Возрождения, которую многие привыкли считать более яркой и жизнерадостной, нежели раннее Средневековье. Но это не так. Центральной идеей, которой были подчинены и мировоззрение, и все виды искусства XV–XVII веков, стало грозное предупреждение: memento mori — помни о смерти. Богослов и философ Дионисий Картузианец (1402–1471) так писал в «Жизненном наставлении дворянину»: «Когда же он отходит ко сну, то пусть помыслит о том, что, как нынче укладывается он на свое ложе, тело его вскорости уложено будет другими в могилу»[50].

Не было ни одного известного философа или литератора, который не затронул бы тему смерти как вечного и неизменного итога всего сущего. Один из самых известных писателей эпохи Возрождения Мишель Монтень (1533–1592) утверждал, что учить людей умирать — это значит учить их жить. О смерти надлежало думать постоянно, подобно тому, как надлежит всегда быть начеку в ожидании врага, готового