Читать книгу - "Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант"

прибавил в весе и иногда использовал свой живот для поддержки руки. Часто, особенно при ходьбе, он сцеплял руки за спиной; это стало настолько привычным, что почти всегда выдавало его на маскараде. Всю жизнь его руки привлекали внимание совершенством кожи и укороченными пальцами; он гордился всеми четырьмя своими конечностями. Однако Лас Кейс, считавший его богом, не мог не улыбаться, глядя на эти «нелепо красивые руки».3

Для генерала он был несуразно мал: его рост составлял всего пять футов и шесть дюймов;4 командование должно было быть в глазах. Кардинал Капрара, прибывший на переговоры по Конкордату, надел «огромные зеленые очки», чтобы смягчить блеск наполеоновских глаз. Генерал Вандамм, опасаясь их гипноза, признавался: «Этот дьявольский человек действует на меня так, что я не могу объяснить себе, в какой степени, хотя я не боюсь ни Бога, ни дьявола, я готов дрожать, как ребенок, в его присутствии, и он может заставить меня пройти сквозь игольное ушко и броситься в огонь».55 У императора был бледный цвет лица, который, однако, скрашивали мускулы, быстро отражавшие — если он того желал — каждый поворот чувств или мыслей. Голова Наполеона была крупной для его роста, но имела хорошую форму; плечи широкие, грудь хорошо развита, что свидетельствовало о крепком телосложении. Одевался он просто, оставляя наряды своим маршалам; его сложная шляпа, расправленная, как сложенная вафля, не имела никаких украшений, кроме трехцветной кокарды.*Обычно он носил серый плащ поверх мундира полковника своей гвардии. На поясе он носил табакерку и время от времени прибегал к ней. Панталонам он предпочитал бриджи до колен и шелковые чулки. Он никогда не носил драгоценностей, но его туфли были подбиты шелком и скреплены пряжками из золота. По одежде, как и по своей окончательной политической философии, он принадлежал к эпохе Древнего режима.

Он был «скрупулезно опрятен в своем лице».7 Он страстно любил теплые ванны, иногда задерживаясь в них на два часа; вероятно, в них он находил облегчение от нервного напряжения, мышечных болей и кожного зуда, которым заразился в Тулоне.8 Он наносил одеколон на шею и туловище, а также на лицо.9 Он был «чрезвычайно умерен» в еде и питье; разбавлял вино водой,10 как древние греки, и обычно уделял обеду всего десять или пятнадцать минут. В походах он ел, когда позволяла случайность, и часто поспешно; иногда это приводило к несварению желудка, причем в самые критические моменты, как в сражениях при Бородине и Лейпциге.11 Он страдал от запоров; в 1797 году к ним добавился геморрой, который, как он утверждал, ему удалось вылечить пиявками.12 «Я никогда не видел его больным», — сказал Меневаль, но добавил: «Он лишь иногда страдал рвотой желчью, которая никогда не оставляла после себя никаких последствий… Некоторое время он опасался, что страдает болезнью мочевого пузыря, поскольку острый воздух гор вызывал у него дизурию; но эти опасения оказались беспочвенными».13 Однако существует множество свидетельств того, что в более поздний период жизни Наполеон страдал воспалением мочевыводящих путей, что иногда приводило к болезненному и неудобному частому мочеиспусканию.14 Его перенапряженные нервы иногда (как в Майнце в 1806 году) срывались в конвульсии, отчасти напоминавшие эпилептические припадки; но сейчас общепризнанно, что он не был подвержен эпилепсии.15

Насчет императорского желудка такого мнения нет. «За всю мою жизнь, — сказал он в интервью газете Las Cases 16 сентября 1816 года, — у меня никогда не было ни головной боли, ни боли в желудке». Меневаль подтвердил его слова: «Я никогда не слышал, чтобы он жаловался на боль в желудке».16 Однако Буррьенн сообщал, что не раз видел, как Наполеон страдал от таких болей в желудке, что «я сопровождал его в его спальню и часто был вынужден поддерживать его». В Варшаве в 1806 году после сильных болей в желудке он предсказал, что умрет от той же болезни, что и его отец, то есть от рака желудка.17 Врачи, проводившие его вскрытие в 1821 году, согласились с тем, что у него был больной, по-видимому, раковый желудок. Некоторые студенты добавляют к его бедам гонорею и сифилис и предполагают, что некоторые побочные продукты остались с ним до конца.18

Он отказывался лечить свои недуги лекарствами. Как генерал, привыкший к раненым солдатам, он признавал необходимость хирургии; но что касается лекарств, то он не доверял их побочным эффектам и предпочитал, когда заболевал, поститься, пить ячменную воду, лимонад или воду с апельсиновыми листьями, делать энергичные упражнения, чтобы способствовать потоотделению, и позволять телу лечиться самому. «До 1816 года, — сообщал Лас Кейс, — император не помнил, чтобы когда-либо принимал лекарства»;19 Но в то время императорская память была подвержена желаемому забвению. «Доктор, — объяснял он врачу корабля «Нортумберленд» по пути на остров Святой Елены, — наше тело — это машина для жизни; оно устроено для этого — такова его природа. Оставьте жизнь в покое; пусть она сама о себе позаботится; она справится лучше, чем если вы парализуете ее, нагружая лекарствами».20 Он не уставал подтрунивать над своим любимым врачом Корвисартом, говоря о бесполезности медицины; в конце концов он заставил его согласиться с тем, что в целом лекарства приносят больше вреда, чем пользы.21 Он забавлял своего последнего врача, Франческо Антоммарки, спрашивая его, кто из двух групп — генералы или врачи — на Страшном суде будет признан виновным в большем количестве смертей.

Несмотря на свои недуги, он обладал таким запасом энергии, который не иссякал, пока не сгорела Москва. Назначение на службу при нем было не бюрократической синекурой, а почти приговором к медленной смерти; многие гордые чиновники уходили из жизни обессиленными после пяти-шести лет работы в темпе императора. Один из его ставленников похвалил себя за то, что его не разместили в Париже: там «я должен был умереть от применения до конца месяца». Он уже убил Порталиса, Крете и почти Трельяра, который был крепким; он больше не мог мочиться, да и остальные тоже».22 Наполеон признал высокую смертность среди своих адъютантов. «Счастливчик, — говорил он, — это тот, кто прячется от меня в глубине какой-нибудь провинции».23 Когда он спросил Луи-Филиппа де Сегюра, что скажут о нем люди после его смерти, и Сегюр ответил, что они будут выражать всеобщее сожаление, Наполеон поправил его: «Вовсе нет; они скажут «Уф!». в знак глубокого и всеобщего облегчения».24

Он изнашивал себя, как и других; двигатель был слишком силен для тела. Он втиснул столетие