Читать книгу - "Антон Чехов - Полина Ребенина"

имелись и эффекты звуковые, в их числе «гром, какого, вероятно, в то время не было ни в одном театре. Это – целый оркестр, состоящий из четырех-пяти громовых аппаратов: барабаны, падающие доски и камни, создававшие самый сильный треск, самую высокую могучую ноту при громовом раскате».

С особым вниманием Морозов отнесся к оборудованию самой важной площадки театра – сцены. Она была сконструирована одесскими инженерами братьями Д.С. и И. С. Жуйкиными. Совместными усилиями за одно лето они создали большую образцовую трехъярусную сцену с громадными опускающимися и поднимающимися люками. Ее устройство отвечало самым «современным требованиям европейских первоклассных театров». На сцене предусматривалась возможность изображать полеты, горы и впадины, а также закулисные эффекты – гром, ветер, дождь и т. п. Кроме того, в основании сцены имелись двигающиеся по рельсам колесики, так что при помощи динамо-машины сцена могла вращаться.

Перестройка театра обошлась Морозову в 300 тысяч рублей. И вот в 1902 году Художественный театр переехал в собственное здание в Камергерском переулке. Это был дар театру от легендарного мецената Саввы Морозова. А открылся он для зрителей 8 октября 1902 года.

Подлинное рождение и расцвет МХТ связаны с драматургией А. П. Чехова («Чайка», 1898; «Дядя Ваня», 1899; «Три сестры», 1901; «Вишневый сад», 1904) и М. Горького («Мещане» и «На дне», 1902). В работе над этими спектаклями сформировался новый тип актера, тонко передающего особенности психологии героя, сложились принципы режиссуры, добивающейся актерского ансамбля, создания общей атмосферы действия. Московский Художественный театр – первый в России театр, осуществивший реформу репертуара, создавший собственный круг тем и живший последовательной их разработкой от спектакля к спектаклю.

1904 год стал переломным в отношениях С. Т. Морозова и Художественного театра. В основе разногласий лежал целый комплекс причин. 21 декабря 1904 года, после смерти Чехова, Морозов окончательно отказался от дальнейшего участия в судьбе Художественного театра, адресовав его труппе прощальное письмо: «Я считал и считаю сейчас, что дальнейшее участие мое в делах театра, при наличном составе лиц, управляющих им, совершенно бесполезно, и я с горечью ухожу из того дела, которое когда-то любил. От души желаю лучшей части пайщиков поднять вновь театр до высоты, достойной тех хороших побуждений, с которыми работали лучшие его участники, и сберечь то огромное богатство, которым обладает театр в лице его талантливого творца – Константина Сергеевича Станиславского».

Случилась революция, не могла она не коснуться и театральной сферы. Обновленный театр очень «шел» обновляющемуся строю, так что детище Станиславского и Немировича-Данченко решили не ликвидировать. Но по решению советского правительства в 1919 году театр стал академическим. А в 1932 году МХАТу было присвоено имя самого издаваемого в СССР писателя Максима Горького.

55. «О любви»

А между тем в августе 1898 года Лидия Алексеевна Авилова с нетерпением ждала выхода очередной книжки «Русской мысли». В письмах Чехова она привыкла угадывать многое между строк, и теперь она поняла, что он усиленно обращает ее внимание на августовскую книгу, хочет, чтобы она ее прочла:

«И едва книга вышла, я купила ее, – вспоминает она, – а не взяла в библиотеке, как я обыкновенно делала. Одно заглавие „О любви“ сильно взволновало меня. Я бежала домой с книгой в руке и делала предположения. Что „О любви“ касалось меня, я не сомневалась, но что он мог написать? В Мишином кабинете за письменным столом я разрезала книгу и начала читать.

Но вот Луганович приглашает к себе Алехина, и появляется его жена, Анна Алексеевна. У нее недавно родился ребенок, она молода, красива и производит на Алехина сильное впечатление. „Анна Алексеевна Луганович“. У меня тоже был маленький ребенок, когда мы познакомились с Антоном Павловичем. Мне сейчас же вспомнилось: „А не кажется вам, что, когда мы встретились в первый раз, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки?“

Это спросил Антон Павлович на юбилейном обеде. И я читала нетерпеливо и жадно. „…Мне некогда было даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни, я думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе“. Через страницу, уже после второго свидания, Алехин говорил: „Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней…“ Тяжелые капли слез стали падать на бумагу, а я спешно вытирала глаза, чтобы можно было продолжать читать.

„Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с ней, мне казалось невероятным, что эта моя тяжелая грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего дома… Честно ли это?.. Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти?.. И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях…“

Я уже не плакала, а рыдала, захлебываясь. Так он не винил меня, а оправдывал, понимал, горевал вместе со мной. „…Я чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга… В последние годы, – читала Авилова, – у Анны Алексеевны уже бывало другое настроение, она выказывала странное раздражение против меня, что бы я ни говорил, она не соглашалась со мной. Когда я ронял что-нибудь, она говорила холодно: поздравляю вас“.

О, как же. Я помню, как я „поздравила“ его, когда он один раз уронил свою шапку в грязь. Ему, вероятно, вздумалось откинуть прядь волос, и он махнул рукой по шапке. „…Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви надо исходить от высшего, от более важного, чем счастие или несчастие, грех или добродетель, в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе“.

Я дочла книгу и легла головой на книгу. Из какого „высшего“ надо исходить – я не поняла. И что более важно, чем счастье или несчастье, грех или добродетель, – я тоже не знала. Знала и понимала я только одно: что жизнь защемила меня и что освободиться от этих тисков невозможно, – если семья мешала мне быть счастливой с Антоном Павловичем, то Антон Павлович мешал мне быть счастливой в моей семье».

А вот эту выдержку из рассказа «О любви» Авилова целиком не приводит. А она для понимания ее отношений с Чеховым очень важна.

«Я был несчастлив. И дома, и в