Читать книгу - "Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов"

шёл домой было слышно на лестнице, не оставляй её надолго одну.

Завтра, если мне нужно будет придти, я предварительно позвоню.

Я очень сожалею о том, что случилось вчера, но я не Гастев[241], я бы конечно никогда с этой ролью не смирился. Прости, я вынужден повторить тебе надоевшее – «Я люблю только тебя» – от того все наши несчастья.

Почитай сегодняшние стихи – по-моему они вышли неплохими…

[Записка, 1976]

Я зову тебя смертным криком

Смешанным с кровью

Я прошу тебя

Все отвернулись

Бах не хочет придти даже ночевать

А у меня нет сил

Отбрось всё

Я твой Эдинька

У меня никого нет

Мне конец этой ночью

Не бойся меня

Дальше уже нельзя

Уже нельзя

Надо однажды проснуться

Смилуйся!

[Письмо Е. Щаповой, 1976]

Милая, дорогая, бесценная!

Прости мне все эти ужасы, если можешь. Я ухожу, бросаюсь в этот мир чтобы или погибнуть, или выйти из него другим. Я ничего не беру с собой – прошлое меня бы отягощало и мучило.

Прошу тебя как единственного друга. Для поэта самое дорогое – его рукописи. Сохрани эти два чемодана, что стоят в шкафу – (в одном из них ещё иконы) – сохрани до листочка – ты это понимаешь. Возьми эти чемоданы к себе – не доверяй их никому – никакому Баху или Ирине. В них же и сборники моих стихов сверку положены. А ещё прошу снять безумные надписи со стен и сохранить их объязательно – это тоже произведение – и оно пусть и безумное, должно жить.

Я попытался восстановить все стихи – те 40, которые потерял – да времени нет. Восстановил 23. Кое-что есть в моей последней тетради – обведено ручкой в рамку, впрочем это не важно. Я спешу скорее уйти из этого трагического дома.

Я так безвыходно люблю тебя – и надо же что я натворил в мире. Я ухожу куда-то, сам не знаю, может быть проберусь в Аргентину где погорячее где убивают и можно быть убитым (без этих пышных слов мне было бы тяжелее, прости).

Я люблю тебя любовью страшной, навязчивой, и я наконец ухожу – бесстыдный упрямец, пытавшийся сломить судьбу свою.

Лена, Елена моя!

Родная моя!

Если выживу, ровно через год приеду, а если не приеду – значит не выжил. Будь счастлива, береги себя, объязательно пиши, стихи твои чудесны, ты себя не понимаешь сама.

Что бы я не отдал за одно твоё объятие.

Ну ладно, с Богом!

Вечная моя жена

Романтика говоришь,

отчего же так бешено тяжело мне до изуверства.

Целую миллион раз твои тоненькие ножки —

мучитель твой и палач

Эдичка

Стану другим – вдруг захочешь жить со мною? Умру от счастья. Слабый свет надежды этой меня успокаивает. Сохрани все наши фотографии – и особенно те что сейчас висят – положи в чёрную папку

[Прозаический фрагмент][242]

Он любил ee и прекрасное. Он и ee любил потому что она прекрасна. А она его не любила. Она любила себя.

Она изменила ему. Она стала жить с мужчинами и женщинами по выражению такого же как Лимонов несчастливца Катулла «никого душой не любя, но печень каждому руша». Он не корил её за измены – она наслаждается, значит так надо. Но он не мог жить чтобы не обнимать, не ласкать ee. И он пытался ee убить, и она ушла от него. Он прожил без неё семнадцать ночей, a больше прожить не смог – завтра y него день рождения – уже семь дней он не видел её. Он хочет умереть – не счесть страданий его – просыпаться без неё – самое страшное страдание.

21 февраля 1976 года

[Начало 1979 года][243]

Лена!

Вот прошло уже несколько дней со времени твоего последнего визита ко мне, а я всё никак не могу успокоиться – злоба, гнев, жалость к тебе, любовь наконец заполняют всего меня, и несмотря на мои очень сейчас благополучные литературные дела – я в жуткой депрессии. Посему я решил написать тебе письмо, настолько даже для тебя, ибо мало верю что ты поймёшь меня, а чтобы избавиться от крутозамешанного кошмара в котором я сейчас нахожусь.

Больше трёх лет мы не живём вместе. Больше трёх лет я возвращаюсь ночами домой с болью, разной только интенсивности, угрюмый, когда меня никто не видит, с постоянно опущенными углами рта – гримасой несчастья, после трёх лет эта гримаска превратилась в две морщинки, кто меня раньше, их сразу увидит. Больше трёх лет я ругаюсь, злюсь и плачу и плачу от злобы к порядку этого мира, или Божьему порядку, согласно которому ты – глупая твоя золотистая головка – успешно разрушаешь меня – умного взрослого мужика. Ощущение дикой несправедливости происходящего со мной не покидает меня все эти три года. Три года я наблюдаю со стороны все твои глупые похождения, три года меня корчит от имён всё новых и новых ничтожеств с которыми ты спишь. Образ твой варьируется – ангел девочка всё чаще предстаёт в виде похотливой потной героини порно-фильмов.

Вот я хочу тебя спросить: «Зачем всё это?» Неужели твой теперешний жалкий уже вид, твоё постоянное неблагополучие, разговоры /со мной во всяком случае/ о самоубийстве/, твои всё более частые депрессии, абсолютная пустота твоей жизни до сих пор ещё не привели тебя к выводу что что-то с Леной неладно, что-то с ней совсем плохо, что-то в жизни её сломалось, и может быть непоправимое что-то она совершила, ошиблась, не туда по слабости пошла. Поверь ты мне, садовая твоя голова, что я тебе не враг, никогда не смогу врагом твоим быть, что при всей злости, и порой даже презрении к тебе я люблю тебя всё так же сильно и тому доказательство все мои сны, каждую ночь, больше трёх лет – всё ты да ты. Я люблю тебя и потому мне не безразлично что с тобой происходит, и говорю тебе откровенно мне страшно твоего будущего.

Ты приходишь ко мне, такая издёрганная, неуверенная, и при всём твоём гоноре и самовлюблённости ужасно одинокая, до такой степени несчастная, что после этих визитов мне ещё долго бывает тяжело и грустно. Даже сам факт что ты зачем-то нуждаешься в моём обществе всё чаще и чаще говорит о том что тебе очень плохо.

Ты распустила себя, ты сама себя разрушаешь сейчас. Тебе следует, если ты хочешь сохранить себя, остановиться наконец. Ты не настолько безмозглая и бесталанная чтобы вести жизнь какую ты ведёшь. Я тебя не обижаю, а констатирую факты,