Читать книгу - "Во льдах - Александр Науменко"

Глава 1

Во льдах.

Я тридцать с лишним лет молчал, и молчание давалось мне легче, чем можно подумать. Не потому что забыл. Забыть такое невозможно. Просто я понимал, что любой, кому я это расскажу, посмотрит на меня с той особенной жалостью, которую приберегают для людей, чей рассудок дал трещину под старость лет. А я не сумасшедший. Никогда им не являлся. Я инженер-гидроакустик, человек, привыкший доверять приборам, цифрам, осциллограммам. Но приборы не зафиксировали того, что произошло ночью девятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят второго года на борту атомного ледокола «Арктика», стоявшего во льдах на восемьдесят шестом градусе северной широты.

Нас отправили в тот рейс в сентябре. Задача формулировалась сухо, как всё, что выходило из-под печатей Министерства морского флота. Обеспечение проводки каравана из четырёх транспортных судов по трассе Северного морского пути, участок Диксон — Певек, с попутной гидрографической съёмкой ледовой обстановки. Времена стояли не самые простые. Ледовая навигация в начале восьмидесятых ещё оставалась делом тяжёлым, несмотря на атомный флот. Спутниковая разведка льдов только набирала обороты, ледовые карты составлялись с запозданием, и капитан зачастую доверял собственным глазам больше, чем радиограммам из Штаба морских операций.

Капитаном у нас ходил Виталий Андреевич Сомов, невысокий, крепко сложенный мужик пятидесяти двух лет. Однофамилец известного полярника. Он водил ледоколы двадцать лет и относился к тому типу полярных капитанов, которые не повышают голос, потому что их и без крика слышат. Команда его уважала. Побаивалась тоже, но по-хорошему. Сомов не прощал разгильдяйства, но и своих в обиду не давал. Это важно, потому что потом, после той ночи, именно Сомов не позволил случившемуся утонуть в казённом словоблудии рапортов.

Моя каюта располагалась на второй палубе по левому борту, между радиорубкой и агрегатным отсеком гидроакустической станции. Гидроакустика на ледоколе, надо сказать, вещь специфическая. Лёд трещит, стонет, скрежещет по корпусу, и эхолот вместо чистого дна рисует такую мешанину отражённых сигналов, что поди разберись, где настоящий рельеф, а где ледяные линзы. Я занимался этим третий арктический сезон и уже притёрся к здешним фокусам. Знал, как звучит торошение на осциллограмме, как ноет подводная часть стамухи, когда о неё бьётся течение. Знал, как ледокол вздрагивает всем корпусом, врезаясь в паковый лёд, и как после удара наступает мгновение странной тишины, будто судно задумывается, прежде чем навалиться снова.

К середине октября мы отстали от графика. Караван застрял. Второй транспорт, сухогруз «Капитан Мышевский», получил повреждения корпуса при сжатии и ушёл на Диксон своим ходом, пока мог двигаться. Остальные три судна мы протащили до мыса Челюскин, где их подхватил линейный ледокол «Ленинград», шедший навстречу из Певека. А нас развернули на север.

Приказ пришёл по радио. Сомов прочитал его в рубке, сложил листок вчетверо и сунул в нагрудный карман кителя. Старпом Женя Панкратов, высоченный, нескладный, с длинным носом, стоял рядом и ждал.

— На восемьдесят шестой параллели дрейфует автоматическая метеостанция «Полюс-20», — проговорил Сомов ровным голосом. — Перестала выходить на связь восемь суток назад. Нам предписано выйти к её координатам, осмотреть, по возможности восстановить или эвакуировать оборудование.

— А вертолётом? — спросил Панкратов.

— Вертолёт в ремонте. Левый двигатель. Потапыч сказал, двое суток минимум.

Потапычем все звали бортового авиамеханика Потапова, немолодого, молчаливого человека, который знал свой Ми-2 как собственное тело и никогда не выпускал его в воздух, если не убеждался, что машина в порядке. Спорить с ним не пытался даже Сомов.

Мы пошли на север. Ледовая обстановка ухудшалась с каждой морской милей. Многолетний паковый лёд, серо-голубой, с грязноватыми прожилками вмёрзшего грунта, который ледяные поля собирают, проходя вдоль мелководных шельфов, громоздился торосами высотой в два-три метра. Ледокол работал набегами. Разгонялся, вползал на ледяное поле носовой частью, продавливал его собственным весом. Иногда лёд поддавался сразу, расходился трещинами, и в образовавшийся канал врывалась чёрная вода с кашей ледяного крошева. Иногда приходилось сдавать назад и бить снова, и снова, и снова. Весь корпус гудел от ударов. В каюте подпрыгивали стаканы на столе, лязгали задвижки шкафов.

К исходу семнадцатого октября мы вышли в район координат станции «Полюс-20». Точнее, в район её предполагаемых координат, потому что автоматические станции дрейфовали вместе со льдом, и за восемь суток молчания её могло снести на несколько морских миль. Сомов приказал застопорить ход и дождаться рассвета. Рассвет, скажу я, в этих широтах в конце октября, впрочем, понятие условное. Солнце уже не поднималось над горизонтом. Наступала полярная ночь. То, что мы называли «светлым временем», представляло собой несколько часов мутных сумерек, когда небо на юге приобретало оттенок свинца с лиловым отливом, а вокруг ледокола лежала белёсая мгла, в которой торосы проступали нечёткими тенями.

Восемнадцатого числа поисковая группа обнаружила станцию в трёх морских милях к северо-востоку. Вернее, то, что от неё осталось. Антенную мачту сломало торошением, блок аккумуляторов разбит, контейнер с электроникой вскрыт и залит водой. Восстановлению не подлежало. Ребята погрузили на нарту то, что могли демонтировать, и вернулись на борт.

Я в тот день работал с записями гидроакустических промеров, которые мы вели на переходе. Сидел в своей выгородке, в наушниках, прогоняя плёнку через самописец. И вот тогда я услышал нечто необычное.

На ленте, в записи, сделанной накануне, когда мы ещё шли через паковый лёд, среди привычного трескучего хора ледяных полей промелькнул звук, которого я раньше не встречал. Низкий, гулкий, с вибрирующей концовкой, как будто кто-то ударил по огромной бочке и позволил ей гудеть. Длился он секунды три-четыре. Я перемотал, прослушал снова. Потом ещё раз. Звук не походил ни на что из моего опыта. Не моржи, не киты, не подводное торошение. Я пометил время записи и продолжил работать, решив, что разберусь позже. Но позже не получилось. Потому что наступила ночь девятнадцатого октября.

Вечером восемнадцатого числа, после ужина в кают-компании, настроение на борту держалось ровное, рабочее. Повар Лёша Чернов, здоровенный детина из Мурманска, приготовил тушёную оленину, которую мы получили на Диксоне. Мясо сопровождалось макаронами по-флотски и компотом из сухофруктов, густым, с тёмным вишнёвым оттенком. Еда в Арктике значит много. Она якорь, за который человек держится, когда вокруг только лёд, темнота и ветер. Хорошая кормёжка на ледоколе ценилась не меньше, чем исправные машины.

За столом сидели вместе. Я, Панкратов,