Читать книгу - "Хоккенхаймская ведьма - Борис Вячеславович Конофальский"

меня Рутт, – спокойно и даже мягко отвечала женщина. – Да вот только не ведьма я никакая. Как женщина в купеческом деле преуспела, так ее сразу в ведьмы писать?

– Врать будешь, палач с тебя шкуру спустит, – устало произнес кавалер. – Монах, каждое слово ее пиши, хитра тварь, сразу видно. А тебя предупреждаю: все, что скажешь, проверено будет дыбой и кнутом, и словами товарок твоих, что с тобой взяли. Лучше не запирайся, честно все говори, так палачу работы меньше будет.

– Как на духу все говорить буду, – спокойно продолжала Рутт.

– Ты ли та Рутт, что жила в приюте для скорбных жен, шлюха и воровка, отравительница купцов, которую раньше звали Рябая Рутт?

– Да, это я, все про меня говорите, – произнесла женщина. – И шлюхой была, и воровкой, и пьяных обирала. А бывало, что с зельем переборщу, так купчишка и Богу душу отдаст. Приходилось его к реке везти.

Это сразу обескуражило кавалера, думал, она запираться да юлить начнет, а тут на тебе.

– Сама себе головой была или кто тобой верховодил? – неуверенно спросил Волков.

– Сама себе, но долю носила матушке, чтобы от неудач берегла.

– Старухе Кримхильде?

– Ей. Отдавала Анхен серебро, а уж та сама решала, что и куда.

– Много людей обворовала? Много сгубила?

– Да разве всех за все годы упомнишь; много их было, господин, много.

– Говори всех, кого вспомнишь, – произнес кавалер, чувствуя, что сил у него на всю ночь не хватит, – говори про тех, кого убила.

Стало тихо, все слушали, что скажет женщина.

Барон ерзал от нетерпения рядом с Волковым на лавке, не это интересовало его, не это. Какие там еще убиенные купчишки? Про бумаги спрашивать нужно, про бумаги, но в допрос он не лез, понимал, должен вести его человек сведущий.

А ведьма, ласковая и добрая, заговорила голосом ангельским, негромко сначала, словно нашептывала, и стала перечислять имена какие-то, одно за другим, и что-то еще. И повисшая тишина стала волшебной, как в лесу летом. А Рутт говорила и говорила, все еще тихо, неспешно и хорошо, но после каждой фразы чуть прибавляя голоса, и как будто ручей зажурчал прямо здесь, меж железа пыточного. Каждым своим словом она успокаивала, убаюкивала. Шептала издалека. И так благостно стало ему, что Волков уже и слов не разбирал, сидел, глаза тер да на монаха надеялся, что тот все за ней запишет. Думал, не заснуть бы. И вдруг среди журчания и сладких перекатов, как камень среди ручья, прозвучали слова иные, твердые, рьяные:

– А ну-ка, вели, господин, мне дверь отпереть, не нужна я вам более, все уже рассказала, и вели стражникам на улицу меня выпустить, пойду я, пора мне.

Сам Волков понял, что не ему она это говорит. Не ему, да и ладно. Может, его и не касаемо, ему-то поспать бы. Стал он на монаха смотреть, что по левую от него руку сидел и все морщил нос да тер глаза свои усталые. А вот барон встал зачем-то, вылез из-за стола, и Сыч пошел и постучал, крича, чтобы стражник отпер дверь.

Уже лязгал засов и стражник что-то спрашивал у Сыча, а Рутт стояла рядом с дверью, готовая выйти, и только тут до Волкова дошло, как будто издали, только в этот момент вопросы в нем проснулись. Как это выйти? Куда она? Кто дозволил?

Кавалер вскочил, словно спросонья, и заорал стражнику, который был уже готов выпустить бабу:

– Не сметь!

Все, кто находился в пыточном зале, вздрогнули, даже сама Рутт, и стали на Волкова глядеть удивленно, как если бы он пробудил их от сна.

– Закрой дверь, – орал Волков стражнику.

Тот сразу бухнул тяжелой дверью.

И тут ведьму перекосило всю. Злобой лютой от нее и жаром, как от печки, повеяло:

– Да чтоб ты сдох, – завизжала она, тараща бешеные глаза на кавалера. – Вошь ты ненасытная, за кровью сюда приехал. Все рушить сюда приехал. Сдохнешь, сдохнешь скоро! Вошь, вошь поганая!

Но теперь Волков уже не спал:

– Сыч, одежду с нее долой, на дыбу. Максимилиан, помоги ему. И без жалости с ней.

Он сел и глянул на присевшего рядом барона. Тот был ошарашен, чуть покачивался и шептал, косясь на Волкова:

– Господи, что же это было, Господи? – И все замолчать не мог, не мог успокоиться. – Да что же это было?

– Ведьма это была, – отвечал кавалер устало и обыденно, – обычная ведьма.

А на полу извивалась и визжала, каталась в грязи и пыталась уползти под лавки госпожа Рутт.

Сыч и Максимилиан – даже мальчишка был в ярости – пришли в себя и безжалостно били ее и рвали на ней одежду, а она норовила высвободиться от их рук, лягнуть, укусить и непрестанно выла и визжала. И была это уже не та госпожа Рутт, что с купцами и банкирами знается, а валялась и билась на полу кабацкая девка, воровка и отравительница Рябая Рутт.

Монах и барон смотрели на все это с ужасом, а Волков сидел и думал, что устал он от крика и шума, но до утра ему все одно спать не лечь.

Наконец ведьма из сил выбилась, стреножили ее, скрутили, хотели на дыбу повесить, да Волков жестом велел ее к себе волочь поближе. Как подволокли и бросили перед столом, Волков сказал:

– Монах, Сыч, Максимилиан, ступайте, за дверью ждите.

Не сказав ни слова, все трое быстро ушли.

А кавалер начал:

– Вильма тебе бумаги и письма в кожаной сумке приносила. Где они?

А Рутт сидела на каменном полу голая и с выкрученными руками, тяжко дышала еще от недавней возни и глядела на него с удивлением:

– Ах вот что ты ищешь, значит, из-за них все?

– Где бумаги, – крикнул барон, – говори!

Но ведьма на него даже не посмотрела, так и таращилась на Волкова.

– Скажу – отпустишь? – спросила она с вызовом.

– Кожу сожгу каленым железом, с ног начну, – спокойно обещал кавалер. – Не сегодня, так завтра скажешь или послезавтра.

– Вильма, тварь, – зло сказала Рутт как бы самой себе, – надо же, как подвела всех, потаскуха тупая, чтоб твои глаза бесы жрали.

– Ее глаза уже черви жрут, – продолжал Волков, – ты о своих глазах думай. Отвечай, где бумаги.

– Нету их, – зло крикнула баба, – нету. Принесла эта шалава их, да только прока от них не было, вернули их мы ей обратно.

– «Мы»? Кто это «мы»? – спросил кавалер, уже понимая, что она говорит про своего секретаря Вилли.

– «Мы» – это я и секретарь мой, – отвечала Рутт.

Барон аж подскочил, не думал он, что еще один человек про бумаги знает, уставился